Правда, новый жилец мужиком оказался некомпанейским. Вставал рано, домой приходил поздно. С соседями не общался, знакомств не искал. Работал без выходных. Но этому имелось объяснение — возил самого председателя колхоза. Тут уж, как говорится, о себе некогда думать. Его никто и не корил. Даже бабки на лавочках не находили в нем лакомый кусочек поломать свои сточившиеся зубы. Ефрем никому повода для пересудов не давал. Шофёр председателя — и на этом вся молва заканчивалась. Такая же репутация была и у его жены, которую никто никогда не видел и не слышал. Даже в магазинах отоваривался сам Тюньков. Пустили слух, что больную привез её Ефрем из города, в воздухе чистом нуждалась, но по весне у Тюньковых расцвели яблони, оставленные ещё прошлым хозяином, а женщина из дома так и не появлялась, даже на порог не показывалась. Со временем эти странности пришлой городской семьи перестали кого-то интересовать. Живут люди, дом преобразился, дым из трубы нет-нет да валит, а что ещё надо? У каждого своя жизнь. Обо всём этом участковому Суворину рассказала соседка, когда тот проходил по дворам, собирал по заданию Квашнина необходимую информацию.
Сейчас Суворин, как обычно, занялся охраной фасадных окон. Их в доме Тюнькова было много. Камиев по команде Квашнина перебрался во двор и устроился подле боковых окошек. Убедившись в их готовности, капитан взошёл на крыльцо и негромко постучал в дверь, решив не булгачить хозяев, помня увещевания участкового о мучениях Тюнькова с больной женой.
Ответа не последовало, но в доме зашевелились. Квашнин подождал терпеливо и постучал ещё раз, настойчивее, сильнее, громче.
Бесполезно. Не ответили. Голоса не подали. К двери никто не подходил. «И этого в доме нет», — подумал Квашнин и, нажав плечом на полотно двери, подёргал металлическую блестящую ручку. Дверь сдвинулась, но устояла.
— Милиция! Хозяева, открывайте! — крикнул Квашнин и основательно приналёг на дверь, та жалобно скрипнула, треснул внутренний засов, и Квашнин завалился внутрь.
Зазвенели вёдра, на которые он наскочил, обдав ему ноги холодной водой, грохнулась лавка за ведрами, что-то ещё упало перед ним, но капитан устоял, благо, прихожка, в которой он оказался, была невелика и позволила ему опереться на стену. Никто Квашнина не встречал. Но с улицы послышался откровенный шум, подхлестнувший его, и он рванулся внутрь дома. Одну комнату, кажется, кухню, проскочил мельком. Во второй, оказавшейся просторной и светлой, окно было распахнуто. Занавеска полоскалась на ветру. Мужик, раскорячившись на подоконнике, в трусах и в майке стоял с вздёрнутыми вверх худыми руками на полусогнутых волосатых ногах. Картина была нелепа и смешна.
Под окном бодро торжествовал Суворин с задранным к животу мужика пистолетом.
— Давай к нам, шалун, — снисходительно поманил мужика Квашнин, не опуская своего пистолета. — Что это ты с утра в окно прыгать задумал? Я же команды не давал.
Мужик, скукожившись на подоконнике, нерешительно раздумывал.
— Спускайся, Ефрем, — посочувствовал ему Квашнин. — В ногах правды нет. Чтой-то ты гостей без радости встречаешь? Напужался весь. Слезай. Устраивайся.
Тюньков, совсем сконфузившись, помялся близ окна, без особого задора спустился на пол, застрял посредине, словно в чужой комнате.
— Проходи, Ефрем, не стесняйся. У себя дома-то. Я, если и кусаюсь когда, то только от злости. Но ты же не будешь меня больше злить? А, Ефрем?..
Тюньков не подавал голоса, приходил в себя. Трусов и майки он явно начал стыдиться.
Однако человек с пистолетом не предлагал ему одеться, как и не предлагал сесть, поэтому ему ничего не оставалось, как стоять столбом и ждать своей участи. Квашнин между тем ловко закрыл окно, заглянул для убедительности во все комнаты и, плюхнувшись усталой спиной на редкий в такой провинции кричащий красками диван, только тогда принялся рассматривать торчащий перед ним живой монумент.
— А я всё боялся жену твою потревожить. Где хозяйка-то? — как ни в чём не бывало по-свойски спросил Квашнин.
— Нет её, — хмуро выдавил из себя Тюньков, — на прошлой неделе в город отвёз. Занемогла совсем. В больнице она.
— А потом к ней и дружка своего свёз, Селима, — весело вставил капитан, — тот тоже занемог?
— Приказали, повёз, — ответил Тюньков, но прикусил язык, примолк, поздно спохватившись.
— Это кто же приказал?
— Велели, отвёз.
— Кто велел?
— Тихон, кто ж ещё.
— А куда же ты его отвёз?
— Вы же знаете сами, в больницу.
— Знать-то я знаю. В какую?
— Псих же Селим. В психушку и велели его отвезти.
— А ты чего в окно рванул?
Тюнькова перемкнуло. Здесь ему требовалось время для ответа. Бессонная ночь, видно, давила на виски. Утренняя встряска перемешала всё в его голове. Суровый человек с пистолетом яростными вопросами загонял его в угол, не давал осмыслить ответы. Они выскакивали автоматической очередью, настигали, мешали придумывать небылицы; страх и предчувствие неизбежного ужасного краха ослепили разум Тюнькова.
— Кого напужался? Знал ведь, что мы придём? Знал? Говори! — заорал Квашнин.
