В комнате, примостившись на стуле и прямо на раскрытой кровати, бесцеремонно уже расположились милиционеры. В одном Тюньков сразу разглядел участкового, второй тоже был ему знаком. Хмурый майор, оценивающе изучая тощую фигурку шофёра, нетерпеливо растирал кулаки один о другой.
— Мне б одеться… — начал Тюньков.
— Успеется! — жёстко оборвал его Квашнин. — Селим сам обоих бракашей грохнул? Или ты ему помогал?
— Рукой я их не трогал, товарищ начальник, вот те крест!
— Где же ты был? Сейчас будешь врать, что и не видел?
— Дак откуда? Он же ночью их там у снастей кончил, — выпалил и испугался Тюньков.
— Ах, Ефрем, Ефрем, с кем же ты связался, бедовая башка? Тихон Жигунов про убийства знал?
— Догадывался. Они с председателем поэтому и уехали из города на свадьбу.
— Вместе с председателем?
— С Полиэфтом Кондратьевичем. Но кто думал, что так всё обернётся? Тихон велел пугнуть Гнилого как следует, чтобы снасти не трогал. А тот, осетин бешеный, завёлся.
— Где же вы ружьё схоронили? — проверил Квашнин.
— А утопло оно прошлой ночью.
— Прошлой ночью, говоришь?
— По вашим милиционерам тот козёл стрельбу открыл. Вы же знаете. Не задел никого?
— А тебе откуда известно? Ты что с ним был в лодке?
— Я совсем башку не потерял, чтобы из-за рыбы под пули лезть…
— Кто поведал?
— Да он же и рассказал, Селим. Зверь и есть. Ночью видит и слышит, пуще зверя.
— А ты у него на подхвате?
— Нужен он мне… Псих сумасшедший. Я сам по себе.
— Ну, если сам по себе, — успокоился Квашнин, — вот давай и поговорим мирком обо всём обстоятельно и не торопясь. Ты присаживайся, Ефрем…
— Иванович, — тоскливо подсказал Тюньков.
— Присаживайся, Ефрем Иванович, — почти участливо указал на стул против себя Квашнин, — и рассказывай всё по порядку. Когда эти козлы начали ваши снасти проверять? Когда рыбу потрошить? Когда достали за живое Тихона?
— Так это долго рассказывать…
— А куда нам спешить? Ты убийцу отвёз в больницу?
— Отвёз.
— Ну и хорошо. Кому сообщил об этом?
— Жигунову.
— Полиэфт Кондратьевич тоже в курсе?
— А без него Селима в психушку и не приняли бы.
— Ну вот. Раз без него не приняли бы, значит, без него и не выпустят, — успокоил Тюнькова вдруг ставший заботливым Квашнин. — Чайком, может быть, побалуемся? Ты как, Ефрем?
— Да, можно, — безразлично махнул рукой Тюньков. — Чего уж теперь…
— Вот и славненько, — хмыкнул капитан милиции. — Суворин, организуй нам чайку да сгоняй за Данилой Павловичем. Ему интересно будет послушать… Так, значит, рассказал тебе Селим, как он бракашей грохнул?
— Я поначалу сам догадался, когда осетин вернулся под утро. А потом и от него кое-что слышал. Застал Селим Гнилого и Медведя прямо на наших снастях. Давно мы их выслеживали, да уходили они. Тихон кричал, торопил их схватить. Нас ругал. Селим ему поклялся: поймает — убьёт. В тот раз осетин ружьё с собой взял.
— А Селим этот, он что же, с тобой в этом доме жил?
— В основном — да. Иногда у себя ночевал, иногда к Тихону в мазанку ходил, прятался. Но это по особой нужде, а так здесь обитался.
— А жена твоя как же?
— А что жена? Она с месяц здесь всего и пожила-то, а потом занемогла совсем. Я её и отвёз назад. Вот тогда мы с ним и остались вдвоём.
— Не подошёл, выходит, климат жене?
— Болезнь серьёзная. Думали на природе и чистом воздухе полегчает…
— Это что же за болячка такая?
— Падучая…
— Падучая? Эпилепсия, что ли?
— Она.
— Чудно у тебя получилось! Твой дружок, Селим, падучей мучился. И жена тем же?
— В одной больнице и лежали, — мрачно подтвердил Тюньков, совсем поникнув головой, видно, способность осознавать происшедшее наконец в полной мере возвратилась к нему, но было уже поздно, он всё рассказал милиционерам и сейчас или горько сожалел, или, отчаявшись, летел в пропасть неизбежного возмездия, ни на что уже больше и не рассчитывая, не надеясь на снисхождение. — И я оттуда же. Нас всех троих Глеб Порфирьевич Деньгову отрядил.
— Кто же этот всемогущий добрый человек?
— Главврач психушки.
— А теперь, значит, опять он Селима затребовал?
— Это мне неведомо. Тихон велел свезти осетина назад, я и отвёз.
— Так, так. Рыбу-то здесь разделывали? — вдруг спохватился Квашнин.
— Осетин сам с ней возился. Меня не подпускал. А что ему ещё целыми днями делать? На койке вон валялся.
— Что-то не пойму… где мастырили? — оглядел пытливым глазом комнату Квашнин.
— И не найдёте, — криво усмехнулся Тюньков. — Кто же здесь, в чистой комнате, поганить будет? Провоняет всё. Не отмыть. В подвале он её разделывал. Тут жарко. Пропадет всё. А там, под полом, прохладно. И с глаз долой.
— Майор! — подмигнул Квашнин Камиеву, словно затевая весёлую игру. — Найдёшь подвал?
Камиев тяжело поднялся, играя желваками на лице, ощупал взглядом Тюнькова, тот тут же вскочил, вытянулся перед ним.
— Сиди, сиди, Ефрем, — успокоил его капитан. — Он сам найдёт подвал.
— Люк там, на кухне, под ковриком, — всё же заторопился с подсказками Тюньков.
