— Глеб Порфирьевич, — на пороге здоровенный верзила в недоумении развёл ручищи, словно два шлагбаума, — ты же приказал немедля докладывать, если что случится.
Зубов, благо отцу-матери, сам был под два метра ростом, но тот, кто осмелился нарушить его уединение, — мужичище с совершенно голым черепом — возвышался перед ним горой. Казалось, едва не подпирал потолок его кабинета. Могучее тело было упаковано в стерильно-белый халат, рукава которого закатаны по локоть, с распахнутой чуть ли не до пуза груди пёрла густая рыжая шерсть. Неприятен был его вид главному врачу и даже вызывал брезгливость, особенно огромадный, свисающий складками, живот. Но терпел он безобразного сатрапа, призванного держать в трепете больных и усмирять буйных психов.
— Чего тебе? — не отходил от гнева Зубов и полез снова в сейф за коньяком.
— А вот пить пока и не следует, Глеб Порфирьевич…
— Слушай, Кардинал, попридержи язык! — опять взорвался Зубов. — Распустил я вас! А то не посмотрю, что ты моей правой рукой считаешься. Я тебя породил, я тебя и убью!
— Всё помню, Глеб Порфирьевич, и деткам своим закажу, но только извиняюсь, послушайте меня, — сразу сменил тон верзила.
— Ну, давай, — Зубов с сожалением опять захлопнул дверь сейфа и плюхнулся в кожаное кресло. — Ты второй день мне уроки мудрости преподносишь. Подумать только! Бывший псих учит главврача… Кто посторонний послушает, засомневается: кто из нас кто?
Зубов зашёлся в нервном хохоте.
— Я что посмел-то, Глеб Порфирьевич. С утра, как привёз этого урода осетина Тюньков, поместил я его в одиночку…
— Ну и что? Буянит?
— Нет. Куда ему. Сидит, как суслик. Ни слова. Даже жрать не стал. Я пробовал с ним по душам. Он глазами сверкает, только зубами не цапает.
— Ты же знаешь, зверь всегда такой был. А тут застрелил двоих… Зверюга! Меня, сука, этими убийствами под монастырь подвёл! Не очухаюсь сам, что делать?
— Вот-вот! К обеду, когда вас не было, интересовались этим уродом.
— Кто? Кому он понадобился? — сорвался на крик Зубов и вскочил на ноги.
— Тихо, тихо, — замахал руками санитар, — я, подозреваю, звонили менты, но Вера Павловна, душа наивная, говорит, что представились ей будто из соцобеса.
— Она что, дура? Кому наш дикарь там нужен? Кто его там знает? У него документов-то почти нет!
— Вот и я так считаю. Прищемил ей язык, но поздно уже. Вас дожидался, чтобы сообщить, а здесь опять…
— Что ещё?
— Похоже, оцепили они больницу.
— Как оцепили? Кто?
— Милиция. Наружка у них есть. Служба такая. Их ещё топтунами называют. По следу пускают за людьми, когда нужно.
— Ты что несёшь, Кардинал? Прошлое своё вспомнил? Зачем больницу… — и, не докончив фразы, Зубов тяжело осел в кресло, выпучив глаза в страшной догадке.
— Да, да, Глеб Порфирьевич, — почти шёпотом и, от этого совсем пугая главврача, произнес санитар. — Урода они, осетина нашего, выследили. Он их на нас навёл.
— Не верю я. Полиэфт трясся, конечно, весь, когда рассказывал, как участковый с ним по телефону беседовал, но ни слова про убийцу не сказал. Не знают они ничего, с Деньговым бы так милиция не цацкалась. И Тюньков, когда привёз осетина, сказал бы мне сразу, что и как. А он тут же назад махнул, ни слова…
— Правильно, — тихо и мрачно согласился санитар, — утром они не знали, а к обеду проведали. Сами говорили: кому дикарь в соцобесе нужен? Он и на учёте никогда не стоял. Не знаю, кроме нашей больницы этот урод вообще значится где-нибудь среди живых?
Слова были сказаны. Медленно в наступившей зловещей тишине их смысл доходил до сознания главврача. Он дико зыркнул на санитара. Тот сам затаился — уловил ли главврач их значение?
— Ты что затеял, Кардинал? — пролепетал бледными губами Зубов.
— А нам другого не остаётся, — подтвердил тот.
— Погоди. Может, ты ошибаешься?
— Я уже полчаса за ментами шныряю, Глеб Порфирьевич, — прошипел, как змея, санитар и пригнулся к лицу Зубова.
Жирный подбородок его безобразно отвис, бороздами расползлось брюхо к самому полу.
— Двое ментов переодетых прикинулись простаками у главного входа, на «москвиче» капот задрали, в движке копаются, искру потеряли. Пойдёмте, из окна покажу.
— С чего ты решил, что это милиция?
— Я их нутром чую. За десять лет запах их у меня навсегда в печёнках залёг. Они, больше некому. А другие двое перекрыли заднюю калитку.
— Не нагоняй страху!
— Точно. Там скамейка у нас, за мусорным ящиком. Они схоронились. Друг друга меняют, вроде как случайные прохожие. Но меня не купишь. Я послал с мусором одного из психов наших пришибленных.
— Больного-то зачем?
— Да какой он больной? Так, придуривается больше. Только тот на скамейку сел покурить, менты сразу его облепили, вроде любопытствуют, а сами: «Кто да как?» Знакомы их прибамбасы. И морды у всех четверых гладкие.
— Аггравация у тебя прёт, Кардинал. Перепугал тебя осетин, — сопротивлялся до последнего Зубов, но уже совсем убитым голосом, и больше ища выход из угла, в который сам себя загнал.
— Пойдёмте, сами поглядите, Глеб Порфирьевич, на этих двоих, что у «москвича». У них на спинах пиджака горбы торчат.
— Ну и что?
