— Не секрет, конечно. Только не знаю, как объяснить… Иногда как запах. Вот от твоих рук сейчас явно несет магией. От будущих колдунов тоже пахнет, но гораздо слабее. Но чаще это просто как отзвук. Как от громкого звука, или… — Он обвел взглядом стол, словно ища подсказку, и шлепнул ладонью по столешнице. — Вот так. Представь, что ты не слышала звука, но слышала отдачу руками, через древесину.
Я закивала.
— Мне приходилось одно время обходиться без слуха. Я поняла. Это как мелкое дрожание. Если звук очень громкий, например, если железный лист упал с высоты, то ощущается где-то внутри, словно приходит с воздухом.
— Во-от. А я чувствую это сильнее, и при этом никакого звука. Просто отдача. Кстати, ощущение мерзкое. Очень долго привыкал к нему в Магике.
— Что, раздражало поначалу?
— Не то чтобы, но часто поднимало среди ночи. Там же адептов толпы, и всех хлебом не корми, а дай только свою дурь куда-нибудь задевать. Так ведь? — Он многозначительно посмотрел на меня. Я смущенно пожала плечами.
— Ну, было всякое…
Задумчиво поковырялась в тарелке и снова подняла взгляд. По случаю жары окна были завешены плотными шторами, и в тенях на лице собеседника явно выделялись отсвечивающие желтизной глаза, то и дело сверкающие зрачками, отражая боковой свет. Не заметить их сразу было невозможно, а перепутать его с оборотнем — проблематично, для тех, кто разбирается.
— У тебя не было проблем, когда узнавали?
— Смотря где. — Он равнодушно повел плечом. — Если рядом Аден, никаких вопросов.
— А если нет?
— Сейчас выручает орденский знак. А раньше всякое бывало… Хорошо, шрамов на мне не остается. И так злопамятный.
Я окинула его взглядом. Жаль, что так вышло. Мне казалось, что уж он-то может жить с людьми спокойно.
— Ты поэтому вернулся?
Браш поднял глаза кверху и ответил не сразу, словно сам прикидывал, а что же побудило его, после того как отпустили с миром, снова присоединиться к ордену.
— И поэтому, наверное, тоже, но вообще… — Он поскреб подбородок. — Надо же куда-то деть себя. Другого занятия я по себе не нашел. Среди людей жить оказалось проблематично. Нервничают отчего-то, если узнают… — Он задумчиво смотрел на столешницу. Ковырнул край когтем, и рассеянно прокрутил между пальцами завиток древесной стружки.
— Но это не главное. Понимаешь, когда вкусишь этой жизни, с погонями и преследованиями, постоянной опасностью, то очень радуешься, получив долгожданный покой. Но ненадолго. Обычная жизнь оказывается пресной, и скоро начинаешь киснуть от скуки. А сны о прежнем времени, которые поначалу казались кошмарами, начинают отдавать ностальгией. — Он покачал головой. — Нет. Оставить охоту не так-то просто.
Я склонила голову набок, обдумывая его слова. Подняла взгляд.
— А… другие? Твои собратья. Как с ними?
— Не братья они мне. — Ровно ответил варлак. — Или думаешь, мне жалко тех, что были среди жрецов? Не смешно.
Он покатал в пальцах хлебный шарик и покосившись мне за спину, щелчком отправил снаряд в темный зев камина. Я обернулась — там лишь пискнуло и зашуршало. За потухшими углями мелькнул крысиный хвост.
Браш оперся локтями о стол и положил подбородок на сомкнутые ладони.
— Есть светлые. Есть темные. И есть они везде. Я не называю себя светлым, не считаю правильным. И тем более праведным. Но считаю, что есть среди моих, как ты сказала, собратьев те, которые не заслуживают жить. Они могут только вредить другим, и больше ни на что не способны. Больше ни о чем и не думают. Какой от них толк? — Спросил сам себя варлак, отщипывая от хлеба очередной кусочек. И прожевав его, сам и ответил: — Никакого.
— Думаешь, каждый должен приносить какую-то пользу? — Уточнила я.
Он недоуменно нахмурился. Потом досадливо помотал головой.
— Ты меня сейчас загонишь в философский тупик. Что-то я не так слова подбираю, наверное. У меня принцип простой: живи сам, и не мешай другому. Ну а раз полез, то будь готов получить по заслугам и морде. Взять тех жрецов. Знали же, на что идут. Знали, что делают. Только решили, что наказания не будет, и распоясались совсем. А уж кто именно среди них был, люди или нечисть, то для меня дело второе.
Я смотрела и поневоле вспоминала рассказанную Маркусом историю о том, как этот варлак вообще пришел к такой жизни. Ведь был как все. О том, что есть хорошо и что плохо, совсем не задумывался. И быть бы ему однажды убитым охотниками или наемниками, если бы молодой нечисть, как бы странно это ни звучало, вдруг не влюбился.
Зазнобой стала южная красавица, приехавшая с семьей в поселок, в котором варлак иногда появлялся. Не знаю, была ли она в курсе его существования, или все же закрутила с ним роман, но мировоззрение у Браша знатно пошатнулось.
Красавица впоследствии вышла замуж и обзавелась детьми. К чести варлака, ее мужа он не тронул, хотя зубы наверняка чесались. Дети же могли гулять по лесу хоть глухой ночью; их всегда охраняла неприметная тень.
