- Боюсь, это не так, - запротестовала она, и он услышал ее юго-восточный акцент. - Это вы Иен Маршак? Это вам.
Она протянула ему в руку запечатанный воском секретарской литерой "C" конверт.
- Это какая-то шутка?
- Никакая это не шутка, господин Маршак, сэр, - сказала она. - Я Ханна Кольц, ауто-да-фер неофит, отныне вы мой наставник.
- Нет, - коротко отрезал он. - Я на это согласия не давал.
- Иен, сейчас не время, - напомнил Маркус.
- Простите, но это так, - она несколько опешила, в ее глазах гуляла растерянность. - Верховные саны распределили меня к вам, прочтите эпистолу, сэр.
Он обреченно вздохнул и распечатал конверт, читая содержимое одними губами:
"Действующему в Каннескаре, столице Ригэсса ауто-да-феру энсину Иену Маршаку от Верховного сана магоборческого ведомства Секретария. Мы рады проинформировать Вас, что с момента передачи письма лично в Ваши руки, Вы определяетесь наставником-магистром с отличием закончившей курс бакалавра Ханны Унгер Бенедикте канн Кольц, и прошедшей биологические модификации типа "пария-ноль".
Пожалуйста, ознакомьтесь с дополнительными документами.
По всем вопросам обращаться в генеральный штаб.
Искренне Ваша, Анна К. Гиллерт, зам прокурора судебного ложа"
Он прочитал это письмо несколько раз подряд, надеясь, что неправильно истолковал размашистый подчерк Анны.
- Иен, - вырвал его из транса раздумий Маркус.
- Похоже, у меня нет выбора, - черство произнес он, пряча конверт во внутренний карман новенького бирюзового пиджака. - Я определенно буду подавать апелляцию.
Светлое лицо Ханны потухло, в глазах загуляли разочарование и обида, ей эти слова ударили прямо под дых, однако Иен не собирался быть ее нянькой. Он вспомнил, что их с Анной наставница однажды тоже подавала апелляцию, когда они приехали к ней с такими вот письмами.
Ей отказали, как откажут и Иену.
- Я видела ее, - произнесла вдруг Ханна.
Иен вопросительно вскинул бровь, мол, продолжай.
- Девушка, лет восемнадцать-девятнадцать, альбиноска. Вроде как, ее побил кто-то, и она переродилась.
- Полицейские сказали, что кто-то помогал эвакуировать людей, - сказал он. - Это была ты, значит?
- Да, сэр, - улыбчиво ответила она с голосом, преисполненным гордыней.
Невольно Иену пришла в голову мысль, что она горделива и напыщенна как он сам, но он об этом промолчал.
Батюшке Фаусту это качество в нем не нравилось больше, чем его нюх, но с самого детства он знал, что не как все, что лучше других. Он частенько убегал из стен монастыря на заснеженную гору, которая находилась в нескольких днях пути от дома, брал с собой принадлежности для похода, немного еды из монастырских запасов и пропадал на время. Добравшись до горы, поднявшись на небольшую высоту, он закрывал глаза и нюхал. Снег жег его лицо, раздуваемый морским ветром, лез ему под одежду, а он стоял неподвижно и вдыхал запахи мира. Морская соль хлестала его по лицу, он чуял снег, помет альбатросов, какие-то водоросли. Он простирал свое обоняние еще дальше и находил Цвейке-Махани на побережье, нюхая запахи рыбы, лекарственных трав и домашнего скота из рыбацкой деревни, схваченные ветром. Его мир был незначительно маленьким, в округе на многие-многие километры не было больше ничего, кроме монастыря, деревни, степей и гор. Но это был его собственный мир. Он чуял его весь, этот незначительный мир был у него на ладони, как игрушка в стеклянном шаре с водой.
Ему казалось, что он Бог, что он умеет быть везде и сразу.
Гордыня и подростковая заносчивость подтолкнули его признаться в деревне о даре своего сверхчувствительного нюха, попасться пчеловодам и уйти с ними, не оглядываясь назад, даже не задумываясь о том, что он больше никогда не увидит свой дом и отца.
- Молодец, - он похлопал ее по плечу, но в горле у него заклинился ком, не давая сглотнуть. - Нам надо поторопиться. Марк, зови полицейских, пусть подгонят транспорт.
* * *
Красный...
Красный цвет был повсюду. Аннабель грезилось, что она, как белоснежное лебяжье перо, неспешно погружается в алое море, на самое дно, устланное черными мертвецами. Покореженные угольно-шлаковые тела покоились там, безмятежно размахивая обрубками конечностей, подхваченными течением кровавой воды как ужасающие темные водоросли, или грешники, возносящие руки к небесам из глубин Тартара. Аннабель опускалась к ним, ее ослепительно белые кудряшки растрепывались, точно как и алебастровое платье. Затем она опустилась на самое дно, и ее подхватили множества рук, оставляя на кипенной ткани маслянисто-черные следы, и начали ее утаскивать вглубь гнилостно-трупного ила. Они впивались в ее кожу окровавленными культями вместо пальцев.
