Охотник полностью

— Я знаю, — говорит Кел. — Речь не об этом. — Речь о простом: все было хорошо, это важно, не проеби, но не понимает, как это сказать. Все кажется нагруженным слишком многим таким, чего малая в возрасте Трей неспособна понять, даже если б он ей это втолковал, — до чего весомый и далеко идущий он, этот выбор, и как бездумно и необратимо все можно упустить. Слишком юна она, чтоб держать в своих руках что-то масштабами с ее будущее. Келу хочется забросить подальше эту чертову тему и ввязаться в спор о том, не пора ли Трей стричься. Хочется сказать ей, что, пока не образумится, она под домашним арестом.

— А о чем тогда? — не унимается Трей.

— Он твой отец, — говорит Кел, с трудом подбирая слова. — Для тебя естественно хотеть ему помочь. Но все того и гляди запахнет керосином.

— Не запахнет, если ты ничего не скажешь.

— Считаешь, это что-то изменит? Серьезно?

Трей смотрит на него так, будто, окажись голова у него еще дубовее, она б его поливала.

— Кроме тебя, никто не в курсе. Откуда мужикам узнать, если ты болтать не будешь?

Кел чувствует, как начинает распаляться.

— Как же, к черту, им не узнать? Нету никакого золота. Мне плевать, насколько тупыми их считает твой папаша, рано или поздно они это заметят. И что тогда?

— Отец придумает что-нибудь, — ровно говорит Трей. — Он это умеет.

Кел проглатывает несколько комментариев, каким надо остаться не произнесенными.

— Ага, мужикам насрать будет на его придумки. Им их деньги нужны. Если ты надеешься, что они твоему отцу спустят, если в это будешь замешана ты, чисто потому, что тебя тут чуток уважают…

— Вообще так не думала.

— Хорошо. Потому что не спустят. Ты просто влипнешь в говно аккурат вместе с отцом. Тебе оно надо?

— Я тебе сказала. Пусть усрутся.

— Слушай, — говорит Кел. Глубоко вдыхает и приглушает голос до нормального — или уж насколько может. Смотрит на бунтарский разворот плеч Трей и ловит себя на обреченном ощущении: что сейчас ни скажи, все будет мимо. — Сказать я хочу одно: рано или поздно это все закончится. И когда закончится, твой отец и Рашборо отсюда уедут.

— Я знаю.

По тому, что читается у нее по лицу, определить, правда это или нет, Кел не может.

— И я говорю о том, что тебе надо думать, что дальше. Если отсюда и дальше ты в отцовы дела вмешиваться не будешь, я, в общем, гарантирую, что жизнь тебе тут никто портить не будет. Но если…

Тут Трей выдает вспышку гнева.

— Не хочу я, чтоб ты в это лез. Я сама за собой присмотрю.

— Ладно, — говорит Кел. — Ладно. — Вдыхает еще раз. Не понимает, как подчеркнуть то, чтó Трей ценит, чтобы привести ей нужный довод, потому что сейчас он почти не улавливает, чтó ценно для Трей — если не считать Банджо, — как, судя по всему, не улавливает этого и она. — Независимо от моих действий, если ты останешься в этом замешана, все потом изменится. Сейчас вся округа о тебе довольно высокого мнения. Ты рассуждаешь о том, чтобы после школы заняться столярным делом; по тому, как все складывается, ты б могла свою мастерскую открыть хоть завтра и заказов иметь больше, чем сможешь выполнить.

Ему кажется, что он замечает, как затрепетали у нее ресницы, — вроде бы подловил.

— Если же будешь и дальше помогать отцу, — говорит он, — все это в трубу. Обращаться с тобой так, как сейчас, люди тут не будут. Я знаю, тебе б хотелось на них насрать, но все теперь не так, как было два года назад. Тебе теперь есть что терять.

Трей не поднимает взгляда.

— Ты же сам сказал, — произносит она. — Он мой отец.

— Верно, — говорит Кел. Трет ладонью рот, крепко. Прикидывает, не думает ли она, что Джонни, когда соберется выметаться отсюда, возьмет ее с собой. — Ага. Но ты ж сама сказала — ты не ребенок. Если не хочешь ввязываться в его дела, у тебя есть такое право. Хоть отец, хоть нет. — Кел ловит себя на порыве предложить ей всякое — пиццу, новый вычурный токарный станок, пони, да что захочет, лишь бы оставила в покое горящий фитиль и вернулась домой.

Трей говорит:

— Я хочу это сделать.

В комнате возникает краткая тишина. В окна проникают солнце и ленивое урчание сноповязалок. Драч развалился на спине, чтоб ему чесали брюхо.

— Просто помни, — говорит Кел. — Передумать можно в любую минуту.

— Чего ты вообще переживаешь за то, что этих мужиков наебут? — вопрошает Трей. — Они тебе никто. И они с тобой много чего сделали раньше.

— Я просто хочу покоя, — говорит Кел. Он вдруг чувствует себя уставшим до самых костей. — Вот и все. У нас он был еще две недели назад. И было хорошо. Мне нравилось.

— Пусть у тебя будет покой. Не лезь, и все. Пусть остальные разбираются.

Это вновь загоняет Кела в угол. Не может он сказать Трей, что не выйдет из игры, покуда в ней она, — такое на нее вешать несправедливо. Все это едва ли похоже на разговор — скорей сплошь череда каменных стенок и колючих зарослей.

— Все не так просто, — произносит он.

Трей нетерпеливо фыркает.

— Не просто, малая. Допустим, я выйду, что подумают остальные, когда все всплывет кверху пузом? Они решат, что я знал, но им не сказал. И не будет тогда никакого покоя.