Джонни в основном торчит в спальне. По временам общается по телефону; Трей слышит, как он, разговаривая, ходит по комнате, иногда горячится, но быстро сам себя гасит. Беседует он с Рашборо, и Рашборо недоволен. Трей пытается прислушиваться, уловить, насколько крепко англичанин бушует и чтó Джонни говорит ему, чтоб успокоить, однако стоит ей подобраться к двери родительской спальни, как из кухни появляется Шила и возвращает Трей к работе.
Джонни приходит в уборную, когда Трей оттирает стены. Стены, на ее взгляд, и так были ничего, но если она скажет, что тут все доделала, Шила найдет ей еще задачу. Аланне стало скучно, она сидит в ванне и что-то поет сама себе — выдуманную песенку без начала и конца.
— Как у вас дела? — спрашивает отец, прислоняясь к дверному косяку и улыбаясь им.
— Шик, — отвечает Трей. Разговаривать с ним она не хочет. Так или иначе, он все проебал. Они втроем — Трей, отец и Рашборо — держали всю Арднакелти на крючке, можно подсекать, а отцу как-то удалось все это упустить.
— Классно смотрится, — говорит Джонни, одобрительно оглядывая уборную. — Боже всемогущий, мы это жилье не узнаем, когда вы все доделаете. Покажется, что в люксовой гостинице живем.
Трей продолжает тереть.
— Иди-ка сюда, — говорит Джонни. — Ты у нас мозг, это точно, уж если кто знает, так это ты. Кто там был ночью?
— Не знаю, — говорит Трей. Аланна все еще поет, но Трей, в общем, уверена, что сестра слушает. — Не видать было.
— Сколько их, как прикидываешь?
Трей пожимает плечами.
— Восемь, может. А может, меньше.
— Восемь, — повторяет Джонни, задумчиво постукивая пальцами по дверному косяку, будто Трей сказала что-то глубоко значимое. — Не очень плохо, верно же? Остается еще жуть сколько народу, кому оно на дух не надо было. Знаешь что… — Голос у него делается громче, проясняется, Джонни наставляет палец на Трей: — Оно, может, нам и на руку в конечном счете. Публика тут упертая, в этих краях. Если несколько стариков-ворчунов талдычат, до чего это все ужасная затея, найдется прорва таких, кто спишет это на зависть и свое будет гнуть еще пуще.
Он это говорит так, что оно кажется более чем возможным, мало того — очевидным. Трей хочет ему верить и сама на себя за это злится.
— Нам только и надо, — говорит Джонни, — что разобраться, кто есть кто. Завтра пойдешь в деревню, разведаешь. Поотираешься у Норин, посмотришь, кто с тобой приветлив, а кто чуток так себе. К Лене Дунн зайди. Поговори с янки своим, может, он чего слыхал.
Трей прыскает на стену очистителем.
— Только не сегодня, — продолжает отец, в голосе у него ухмылка. — Пусть пыль уляжется. Пусть поварятся в своем, верно, а?
— Ну, — говорит Трей, не глядя на него.
— Там вон наверху пропустила чуток, — говорит ей отец, показывая пальцем. — Отлично справляешься. Так держать. Прилежание — добродетель, а?
После обеда Шила с Трей и Мэв выходят во двор разбираться с остатками поджога. С собой выносят ведро для мытья полов и кастрюлю для рагу, полные воды. Во дворе шумно от кузнечиков, солнце лупит словно чем-то плотным. Шила велит малышне оставаться в доме, но они выбредают на крыльцо и болтаются в дверях, наблюдают. Аланна посасывает печенье.
Оцинкованную бочку набили тряпками и газетами, теперь они черные и хрупкие, по кромкам осыпаются сами собой. Над кострищем все еще курятся прядки дыма. Трей прикасается к бочке — та до сих пор горячая.
— Шевелитесь, — велит Шила. Тяжко покряхтывая от натуги, вскидывает ведро, пристраивает его на край бочки и выливает воду. Из бочки рвется зверское шипенье, вздымается облако пара. — Еще, — говорит Шила.
Трей выливает в бочку воду из кастрюли. Содержимое бочки оседает мокрой дрянью.
— Несите грабли, — говорит Шила. — И лопату. Любое, у чего ручка длинная.
— Зачем? — спрашивает Мэв. — Все погасло.
— Одна искра — и у нас вся гора будет в огне. Тащите.
В сарае на дальнем краю двора хранятся инструменты еще с тех времен, когда детей не народилось, — Шила тогда пыталась превратить двор в сад. Трей с Мэв топают по разлетевшимся лохмотьям черноты, она распадается у них под ногами.
— Бесят мужики те, — говорит Мэв. — Стадо вонючих уродов.
— Им насрать, бесят они тебя или нет, — говорит Трей. Они с Мэв друг другу никогда толком не нравились — уж точно с тех пор, как начали это понимать, а нынче-то ни той ни другой толком не нравится вообще никто.
Трей с усилием отодвигает опутанную паутиной лестницу и поеденную ржавчиной тачку и вытаскивает грабли, тяпку и лопату.
— Папа тут ни при чем, — задиристо говорит Мэв, когда они возвращаются к бочке. Ни Трей, ни Шила никак на это не отзываются.
Трей сует ручки инструментов в бочку и перемешивает, гася последние скрытые угольки. Из бочки прет густой едкий смрад.
— Вонища, — говорит Мэв, морща нос.
— Заткнись, бля, — говорит Трей.
— Сама, бля, заткнись.
Шила разворачивается и обеим отвешивает по физиономиям, одним движением, ни та ни другая не успевает отскочить.
— Обе заткнулись, бля, — говорит она и вновь подступается к бочке.
