— Ай солнышко. Жуть как трудно быть старшей, а? Вот классно-то будет, когда Брендан набродится вволю и вернется домой. Опять в младших станешь, пусть у парня-бедолаги голова болит.
Думать о Брендане Трей не желает. Не отрывает взгляда от Банджо.
— А пока, — говорит Джонни, — ты остальным говори, что все шик. Потому что так оно и будет. Я сегодня свою часть дела сделаю, а ты свою — завтра, и все у нас покатится дальше как по писаному, и глазом моргнуть не успеешь.
— А твоя часть какая? — спрашивает Трей.
— Ай, — отвечает Джонни, постукивая себя пальцем по носу, — так тебе все и скажи. То-сё, пятое-десятое. Ты, главное, отдохни, у тебя завтра денек плотный. — Подмигивает Трей, показывает ей большой палец и удаляется.
Укладываться Трей не хочет, но после прошлой и позавчерашней ночи по-другому не в силах. Вплывает в потную дрему и выплывает из нее, вздрагивая, настораживается, улавливая звуки то ли наяву, то ли во сне — закрывается дверь, чужой голос говорит ей на ухо: «Стоп», — вспышка света, настойчивый овечий клич — и опять ее утаскивает в дрему, где все это гаснет. Мэв ворочается и горестно бормочет.
В десятый раз полупроснувшись и разглядев по краям занавесок рассвет, Трей заставляет себя сесть. В доме тихо. Когда все проснутся, быть дома она не желает — чтобы отец приобнимал ее за плечи и отдавал приказы, а Мэв дулась и ныла, чтобы он обратил на нее внимание. Трей выносит ботинки в кухню, кормит Банджо и, пока он ест, мажет себе маслом несколько ломтей хлеба. Найдет себе место в теньке, где поесть и подождать, когда проснется Арднакелти, чтоб начать оценивать ущерб.
Ее все еще не оставляет проблеск надежды, что отцу действительно удастся вернуть план в нужную колею. Как она и говорила Келу, плести небылицы он мастак, и подстегивает его отчаяние — может, у него и впрямь получится. Проблеск тусклый и делается все блеклее, стоит Трей вспомнить столп огня во дворе, но ничего другого у нее нет, а потому она его бережет.
Блеяние, что она слышала в ночи, — настоящее: несколько черномордых овец, у каждой на правой ляжке клякса красной краски, топчутся по двору, жуют что удается найти. Отара Малахи Дуайера опять нашла брешь в загоне — или проделала новую. Под счастливое завывание Банджо овцы торопеют и устремляются к деревьям. Трей пересматривает свой план. Малахи ей нравится, он всегда слал ее с поручениями, когда была мелкой, и держится правила горных жителей: не задавать вопросов. Не херней страдать она будет, пока все спят, а сходит на гору и скажет Малахи, что у него овцы разбежались. К тому времени, как поможет ему их согнать, уже будет в самый раз идти к Норин.
Она и за ворота не успевает выйти, как потеет. Солнце только-только встало, но сегодняшний горный ветерок едва шевелится, а небо такое тяжкое, что Трей чувствует, как оно давит ей на барабанные перепонки. Гроза — вот что всем необходимо, но небеса всё так же бездумно пусты, как и все последние недели напролет.
По мере того как они приближаются к развилке, где их дорога сливается с той, которая вьется вверх в гору, Банджо напрягается и тянет нос вперед. Затем скачет галопом за поворот и исчезает.
Трей слышит, как его сиренный вой — он означает, что Банджо что-то нашел, — взмывает над деревьями и паутиной солнца. Она свистит ему на тот случай, если он набрел на очередную овцу Малахи, но Банджо не возвращается. Она заворачивает за поворот — на дороге, преграждая Трей путь, лежит мертвец.
Мертвец лежит на развилке, где смыкаются две дороги. Он на левом боку, правая рука и нога неловко откинуты, спина выгнута к Трей. Пусть она в десяти шагах от него и лица не видит, у Трей нет сомнений: он мертв. Банджо стоит над ним и воет, широко расставив лапы и вскинув морду к кронам деревьев.
— Банджо, — говорит Трей, не приближаясь. — Хороший пес. Молодец. Ко мне.
Вой Банджо угасает до стона. Теперь на свист Трей он бросается к хозяйке и утыкается носом ей в ладонь. Она треплет его по шерсти и тихонько разговаривает с ним, а сама смотрит на мертвеца. С затылком у него что-то не так. На нем странно выгибаются тени.
Первое допущение, принимаемое без вопросов, — ее отец. Сухопар, совсем как он, и рубашка белая, свежая. И только присмотревшись, Трей теряет уверенность. С тенями от ветвей крест-накрест и низким косым рассветным солнцем не разберешь, но волосы на вид слишком светлые.
— Хороший мальчик, — повторяет Трей, оглаживая Банджо еще раз. — Сидеть. Сидеть. — Она оставляет его и по широкой дуге осторожно двигается вокруг мертвеца.
Это Рашборо. Глаза у него приоткрыты, верхняя губа приподнята, лицо такое, будто он щерится на кого-то у Трей за спиной. Перед рубашки темный и заскорузлый.
