– Я не хотел! Право же, совсем не хотел. Я понимаю, что вы чувствуете себя обязанной ему. Но если причина только в этом, возможно, все-таки стоит попросить смягчения вашего графика.
– Это уж мое дело. Так вы провожаете или нет? – небрежным жестом убрав волосы со лба, отозвалась Джолин. И Джоэл понял, что в очередной раз все испортил. Их знакомство, их трогательный разговор о любимых цветах перед сном перекрывала желчная практичность и присущая всем жителям Вермело неприязнь к тем, кто советовал, кому и как надлежит поступать.
– Да, разумеется.
В Джолин играла гордость отнюдь не служанки. Хотя, верно, в трущобах изворотливость и жесткий характер позволяли выжить. Только Джоэл смотрел на нее, на ее выточенный профиль и маленькие ручки, пусть и покрытые мозолями да ожогами, и не верил, что она девчонка из трущоб. Возможно, и там рождались красивые девушки. И все-таки что-то не сходилось. Джоэл отмахнулся от сомнений. Пристыженный и сбитый с толку, он смел со стола остатки трапезы, застелил кровать, свернул наспех Ловцы Снов и отворил дверь, готовый уходить.
– Если вы желаете проводить меня, то… идемте же? – сухо и невероятно властно поторопила Джолин, подхватывая крупную корзину. В ней все еще лежали раздавленные булки, на прутиках внутри и снаружи виднелись брызги крови. Джоэл не представлял, зачем возвращать хозяину заведомо испорченную вещь, разве только чтобы он поверил рассказу о нападении.
– Да, разумеется, разумеется, – ответил Джоэл, и они покинули тесную квартирку.
Дверь закрылась, дом снова остался опустелой формой скульптора, полой и бесполезной без живого тепла. Вновь среди лабиринта балок заскребли мыши и вступила в свои права нежилая сырость, ведь верховный охотник предписывал снова спать в подземельях. А лучше бы выписал постановление о том, что важный свидетель должен оставаться возле опытного охотника. Но нет, их снова разлучали предписания, уставы и неведомые причины, которые сковывали Джолин.
Они отправились в пекарню через сумерки вечернего Вермело. Красный Глаз еще не взошел, еще оставалось время. Но время на что? Джоэлу чудилось, будто он лично ведет прекрасное хрупкое создание на бойню или в темницу. И он не понимал ее упорного желания вернуться.
«Чего же ты боишься? Что скрываешь, Джолин?» – подумал Джоэл, когда они свернули на Королевскую улицу.
Игра ночных теней еще не наступила, мнимым спокойствием подсматривали мутные окна, и черепица сочилась теплом, отдавая в пустоту жар Желтого Глаза. Но вечерний холод полз по переулкам, змеился через перекрестки и оборачивал стяжкой периметры домов. Камни мостовой, точно пустые панцири истлевших черепах, стыло скрипели под подошвами.
Джоэл по привычке охотника скользил неслышно, рядом с ним дробным гулом щелкали маленькие каблучки на сапожках Джолин. Поношенные, но добротные, они лишь раз показались из-под подола невзрачного платья академии, чтобы подкинуть Джоэлу новую загадку. Откуда? Кто подарил? Или, быть может, у кого-то украла? Если она считалась девушкой из трущоб, могла и украсть. Или все же лгала о своем происхождении? Возможно, просто нашла. Ответов не находилось. Осколки прежнего мира свивались в Вермело прихотливым узором, как краски на полотне помешанного – буйными мазками, изображением случайных вещей. И Джоэл позабыл о происхождении обуви, залюбовавшись узкой маленькой ступней. Но Джолин обогнала его.
Они не шли под руку, как пара. Джолин не шаталась, несмотря на пережитое потрясение. И легко поддерживала под левым локтем искореженную корзину.
– Ваш хозяин будет вас бранить, если вы не вернете этот предмет? – недоумевал Джоэл.
– Хозяин требует возвращать обратно все, что передает мне, – отрезала Джолин и вновь обогнала спутника, но едва уловимо вздрогнули ее плечи, когда она добавила: – Придется объяснять, почему корзина в таком виде.
«Неужели этой твари-булочнику важнее жизни честной работницы какая-то дырявая корзина?» – с неприязнью подумал Джоэл и ощутил себя рыцарем-защитником из старинных баллад.
В городском театре порой ставили пьесы из истории прошлого мира – восстанавливали из книг и хроник осколки того, что навечно забылось. И времена закованных в латы воинов на конях будоражили воображение Джоэла в юности. К тридцати семи годам он уже догадывался, что в реальности прошлого не нашлось бы и половины того шарма, который ей приписывали разряженные артисты. И рыцари, и самураи не гнушались притеснять простых крестьян и, вероятно, с легкостью овладевали женщинами, если тех никто не мог защитить. Конечно, каждый в меру своего представления о благородстве. И Джоэлу хотелось представлять себя именно благородным самураем или рыцарем. Или вовсе драконом-хранителем Рюдзином. Но в жизни было слишком много бед и проблем, чтобы думать о призрачных образах из театральных постановок.
