— Они никогда не простят меня по-настоящему… Ты рано потерял отца, но он был герой, это много должно было значить, может, не тогда, но позже.
— Да, но ты вернулась, у тебя была возможность объяснить, что ты сделала ошибку.
— Они не хотят говорить об этом. — Валерия опустила глаза, и между густых бровей пролегла морщинка.
— Во всяком случае, ты не умерла.
— Но им было стыдно. Даже если они говорили об этом со своими друзьями.
— Мне стыдно, что нам с матерью пришлось нелегко в смысле денег… поэтому я никогда не приглашал тебя к себе.
Валерия взглянула ему в глаза.
— Я все время думала — твоя мама хочет, чтобы ты встречался с финскими девочками.
— Нет, — рассмеялся Йона. — Она тебя обожала. Считала, что ничто не сравнится с кудрявыми волосами.
— А чего ты стыдился?
— Мы с мамой жили в однушке в Тенсте, я спал на кухне на матрасе, который каждое утро убирал в чулан… у нас не было ни телевизора, ни проигрывателя, мебель облезлая…
— И ты работал на складе — или где там?
— В пекарне «Экесёос» в Брумме… иначе мы не потянули бы съемную квартиру.
— Ты, наверное, думал, что я избалованная, — пробормотала Валерия, разглядывая руки.
— Жизнь несправедлива, это быстро понимаешь.
Валерия взяла тележку и снова пошла к теплице. В молчании они продолжили грузить деревца на прицеп. Прошлое неспокойно двигалось между ними, медленно переливалось море воспоминания, принося с собой водоворот картин из прошлого.
Когда Йоне было одиннадцать, его отец Ирьё, полицейский, погиб — его застрелили из двустволки во время ссоры в Весбю, в Упланде. Мать, Ритва, была домохозяйкой и дохода не имела. Деньги кончились, и им с Йоной пришлось покинуть дом в Мэрсте.
Йона быстро научился отвечать приятелям, что ему не хочется в кино, научился говорить, что не голоден, когда они сидели в кафе.
Он поднял на прицеп последнее деревце, поправил ветку и осторожно закрыл решетчатую дверцу.
— Ты рассказывал про маму, — напомнила Валерия.
— Я знаю — она понимала, что я стыжусь того, как мы живем. — Йона отряхнул руки. — Наверное, она тяжело это переживала, потому что на самом деле нам жилось неплохо, она бралась за любую работу, была уборщицей, брала книги в библиотеке, мы их читали и обсуждали по вечерам.
Закатив тележку в сарай, они подошли к домику Валерии. Валерия открыла дверь подвала, ведущую в прачечную.
— Вымой руки здесь, — сказала она и открыла кран над большой стальной мойкой.
Он встал рядом с Валерией, опустил испачканные в земле руки в тепловатую воду. Валерия вспенила мыло, ставшее черным от грязи, и стала мыть ему руки.
Слышно было только, как бежит, поблескивая, вода по рифленым стенкам мойки.
Улыбка исчезла с лица Валерии, пока они выливали воду, снова вспенивали мыло и мыли друг другу руки.
Они медлили под потоком тепловатой воды, вдруг осознавая прикосновение. Валерия мягко обхватила два его пальца и подняла на него серьезные глаза.
Йона был гораздо выше ее, и хоть он и нагнулся, когда целовал ее, ей пришлось встать на цыпочки.
Они не целовались с гимназии и теперь смотрели друг на друга почти застенчиво. Валерия взяла красное полотенце с полки и вытерла ему руки.
— Представь себе, ты здесь со мной, — нежно сказала Валерия и погладила Йону по щеке, провела рукой к уху, до светлых непослушных волос.
Она сняла кофту и вымыла подмышки, не снимая белого лифчика с потерявшими цвет бретельками. Кожа у нее была ровного цвета, словно оливковое масло в фарфоровой миске. На обоих плечах татуировки, а руки неожиданно мускулистые.
— Прекрати смотреть на меня, — улыбнулась она.
— Это так трудно, — сказал Йона и отвернулся.
Валерия переоделась в черные спортивные штаны с белыми лампасами и желтую майку.
— Поднимемся?
Дом у нее был маленький и просто обставленный. Полоток, пол и стены — все белое. Входя в кухню, Йона ударился головой о лампу.
— Осторожно, — предупредила Валерия и поставила цветы в стакан с водой.
Стульев вокруг стола не было, на разделочном столе — три противня с хлебом под полотенцем.
Валерия добавила дров в старую печь, раздула угли и вынула горшок.
— Есть хочешь? — спросила она и достала из буфета хлеб и сыр.
— Я всегда хочу есть.
— Отлично.
— Стулья есть?
— Всего один… это чтобы тебе пришлось сесть мне на колени… Я выношу стулья, когда пеку, — объяснила Валерия и указала на гостиную.
Йона прошел в соседнюю комнату с телевизором, диваном и старым, крашенным вручную шкафом. Вдоль одной стены стояли шесть стульев; он взял два и вернулся на кухню, снова задел лампу головой, придержал лампу рукой и сел.
Свет еще какое-то время дрожал, скользил по стенам.
— Валерия… на самом деле я не в увольнении, — начал Йона.
— Ты же не сбежал из тюрьмы? — улыбнулась она.
— В этот раз — нет.
Светло-карие глаза Валерии скользнули в сторону, она посерела лицом, словно стояла за ледяной стеной.
— Я знала, что это случится. Знала, что ты опять станешь полицейским, — сказала она и тяжело сглотнула.
— Я не полицейский, но мне пришлось согласиться на последнее задание, другой возможности не было.
