Годами Мануэль бродил по диким местам, и люди, которых он встречал, бывали бездушны и жестоки, подчиняясь лишь звериным инстинктам, и все зло, все самое худшее в нем, поднималось в его душе. Но рядом с этим человеком, в чьих глазах стояла печаль, Мануэль чувствовал игру прежних сил, являлись смутные тени старых воспоминаний, мучительно воскрешая погибшее добро, вызывая к жизни призраки лучшего, что в нем некогда было.
Дни проходили, Пачита делалась уже и стремительней, а ее зеленая вода начала отдавать голубизной.
- Ага! - воскликнул Мануэль. - Палькасу-то голубая. Мы приближаемся к ее устью. Слушай!
Сквозь жужжание песчаных мух возник шум, подобный бесконечному, отдаленному раскату грома. Грохот несся с порогов. Мужчины налегли на весла, с трудом продвигая каноэ вперед. Они упрямо плыли против течения, оставляя за собой нескончаемый путь, петляя по изгибам реки. Дурманящий шум ширился, и вдруг, за очередным поворотом обрушился на них теперь уж настоящим громом. Палькасу впадала здесь в большую реку, огибая скалистый остров. С одной стороны бушевал поток, который пересекал Пачиту и бился об отвесный каменный берег. С другой - по длинному скату мчалась голубовато-зеленая вода, блестевшая подобно цветному стеклу.
Мануэль как можно дальше воткнул шест и с носа каноэ начал перебираться вброд на левый берег. Сеньор спрыгнул с кормы, и оба двинулись против течения. река была мелкой, но столь быстрой, что мужчины продвигались медленно, с трудом переставляя ноги в упругих струях воды. Фут за футом они наконец перевалили через порог и вытащили каноэ на скалистый берег.
- Вода с Анд! - воскликнул Мануэль. - Прошли годы с тех пор, как я в последний раз видал ее. Сплавлять каноэ, груженные каучуком, тут скверно.
- Что ж, веселое будет дельце пройти этот порог, - отвечал Сеньор.
- Мы теперь попадаем в страну кашибос. Придется есть рыбу - никакой стрельбы.
Берег зарос густым тростником; роща белого ситека сливалась с мрачным лесом, где высились капиронас; деревья-великаны, темно-красные стволы которых - высокие, без ветвей, - выделялись на фоне зелени; дальше, до самых пурпурных очертаний то ли гор, то ли облаков, тянулись лесистые холмы.
- Здесь есть каучук, но недостаточно, - сказал Мануэль. Охотники отдохнули, как обычно, в жаркий полдень, а потом принялись исследовать Палькасу. Перед ними расстилалась обычная для тропиков местность. Голубая вода отражала голубое небо и белые облака, вьющиеся лианы и склоненные оплетенные орхидеями и ползучими растениями деревья. На ветвях вниз головой висели зеленые попугаи, лущившие какие-то стручки; разноцветные цапли неуклюже взлетали перед каноэ.
Вереница порогов пересекала безмятежную гладь реки; их-то и предстояло преодолеть. Вскоре потоки дождя слились с упрямым течением, словно для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему плаванию. Запасы еды восполнялись теперь побегами пальм; стоянки нужны были, чтобы вычерпать из каноэ воду; временами дождь застилал все слепящей пеленой. Потом тучи рассеялись, выглянуло жаркое солнце. Липкая грязь покрыла скалы, идти по скользкой поверхности их стало невозможно.
Мануэль с трудом брел по воде; Сеньор, непривычный к такому способу передвижения, скользил на камнях и падал. Было трудно дышать влажным, тяжелым воздухом; от деревьев валил пар, вода курилась. Еще один крутой скат, еще стремительный поток воды, словно испытывая изобретательность путешественников, требовал от них новых усилий. Они взобрались на него и остановились передохнуть, оглядывая все, что лежало внизу.
- Что за веселое дельце ждет тебя здесь еще раз! - воскликнул Сеньор, рассмеявшись впервые; это был невеселый смех, скорее в нем прозвучало нечто близкое к зависти. Мануэль, нахмурившись, пристально глянул на него из-под косматых бровей. Уж во второй раз Сеньор говорил о возвращении. Острое чутье Мануэля подсказывало ему неуловимый смысл этих слов: для себя тот решил, что он не вернется. Именно это пришло на ум Мануэлю, и теперь ничто не могло поколебать его уверенности...
Откровенный и резкий на язык, Мануэль не стал отвечать; он задал вопрос самому себе и знал ответ: Сеньор оказался еще одним из тех, кто бросался в убежище девственных джунглей, чтобы не оставить после себя следов. Такие бродяги были старыми товарищами Мануэля. Он встречал их, уходя в море и ступая по лесной тропе; и он знал - у них были свои причины оставлять уют дома, общество людей, своих женщин. Они - как брошенные, носимые течениями корабли, которые прежде шли своим курсом; те, кто теперь скитался по лесам, когда-то могли беспрепятственно ходить по солнечным улицам городов.
- Еще одна разбитая судьба, - прошептал Мануэль. - Он хочет исчезнуть. А немного погодя, крадучись, выйдет из джунглей, чтоб стать как все - как я!
Мануэль обнаружил, что размышляет о непривычном; горечь, прозвучавшая в его собственных словах, не могла рассеять тоски, которая казалась внове ему самому.
Разбивая лагерь на уступе берега, Мануэль оставался настолько погружен в свои новые размышления, что даже забывал проклинать москитов и муравьев.
