По берегам рек, по которым торговый караван шел к Варяжскому морю, медленно, но неуклонно лиственные леса сменялись на суровые северные ельники. Всеслав с грустью, справляясь с тоской, как умел, смотрел, как южное синее небо над его головой становится лазурно-голубым, северным. Он, вместе со своим отрядом присоединившийся к купцам, внимательно слушал их разговоры и рассуждения о том, как переменятся в ближайшем будущем торговые пути в связи со смертью императора Василия, железной рукой правившего Империей Ромеев, и короля Болеслава, великого правителя, изменившего карту мира. Люди весов и меча, как многие называли купцов, да они и сами не возражали против такого прозвища, не любили войн и политических неурядиц. Не любили, хотя немногие княжеские воины владели оружием лучше купцов, и многие князья доверяли торговцам посольские поручения к иноземным правителям. Всеслав слушал караванщиков, потому что умел ценить житейскую мудрость и опытность, хотя впервые он слушал, делая выводы лично для себя, а не для своего князя. И это было неприятно. Одиночество тяжелыми холодными оковами сковывало душу.
Сольмир тоже постоянно общался с караванщиками. Он собирался влиться в их ряды в самом ближайшем времени.
И вот однажды впереди плеснуло волнами холодное море с песчаными берегами и соснами, с криками чаек и беспредельным простором. Всеслав попрощался с караванщиками, и уже через несколько часов его дружинники оказались среди болот и темных ельников Ладожского приозерья.
С того времени, как в маленьком, никому не известном Троицком скиту проходило Любавино детство, рядом со скитом возник большой монастырь. Умножившимся монахам не хватало места в маленькой боровине, скрытой от людей поясом болот, они поселились на возвышенности по соседству, построили большую церковь в честь Успения Божией Матери, разбили огороды, развели хозяйство. Поначалу местные селянки просто приворовывали у монахов с огородов невиданную здесь ранее капусту и свеклу, известную, но редкую репу. Затем поняли, что странным мужикам не жалко для них ни капусты, ни репы. И вообще, они готовы поделиться и семенами и советами, как это лучше все вырастить. Постепенно местные бабы заинтересовались, а что эти странные люди тут делают, и что это за Бог, которому они служат. То, что Бог добрый, было ясно из поведения монахов. За матерями потянулись дети и некоторые отцы этих детей, потянулись за утешением в скорбях, за лекарственными травами и мудрыми советами. И к моменту, когда Всеслав со своим отрядом высадился в заливе возле Любавиной родной деревеньки, ее жители, ладожские рыболовы, сами были уже благополучно уловлены в Христовы сети мудрыми "ловцами человеков". Над бывшей глухой деревенькой возвышались маковки деревянного Преображенского храма, а дорогу в Троицкий монастырь мог показать любой ребенок в селе.
Всеслав напряженно молчал. Он всю дорогу размышлял еще и том, что он скажет Любавиному духовному отцу, игумену Игнатию, при их судьбоносной для него встрече. "Каждый кулик свое болото хвалит". Вполне можно ожидать от монаха того, что тот будет всячески направлять свою духовную дочь на тот путь, который ему хорошо понятен. Как его можно будет убедить, что им с Любавой неплохо бы пожениться?
Но встреча произошла неожиданно. Дорога, извиваясь, вела вверх. Внезапно из ельника впереди, им навстречу вышел седой высокий человек в длинном одеянии, опирающийся на посох. Ветер слегка шевелил полы его одеяния, длинные седые волосы и бороду. Любава радостно вскрикнула и бегом побежала вперед. Добежав, она упала на колени и прижалась лбом к руке старца. Слезы текли из ее глаз. Отец Игнатий положил вторую руку на голову девушке.
— Полно, детка, — ласково сказал старец, отвечая ей на невысказанные мысли, — не так уж все и плохо. Отец Феофан умер вполне достойно и сейчас за нас с тобой молится Богу. А ты… Ты хорошая девочка, но какая из тебя монахиня, — он ласково погладил Любаву по голове. — Не кори себя. То, что ты выросла в монастыре, не значит, что тебе на роду написано, стать монахиней.
При этих словах отец Игнатий повернул голову и встретился взглядом со Всеславом. И столько было в этом проницательном взгляде нежной любви, что воин забыл все приготовленные слова и застыл, чувствуя, что еще немного, и он упадет на колени пред этим человеком как Любава, а может даже зарыдает. Душа переворачивалась и сотрясалась.
Старец скользнул взглядом по остальным спутникам Всеслава, особенно кивнув Сольмиру, который, так же как и Всеслав, видел игумена впервые.
— Пойдемте, гости дорогие, — приветливо сказал отец Игнатий. — Мы вас ждали, баньку истопили. Отдохнете с дороги. Потом уж и поговорим.
Только на следующий день Всеслав оценил, сколько любви было в том, что отец игумен встретил приехавших путников возле своего монастыря. Во-первых, отца Игнатия никто не извещал о скором прибытии Всеславова отряда. А во-вторых, старец был очень болен и ходил только с помощью своих келейников. Большую же часть времени он сидел.
Так, сидя на лавке, он и принял Всеслава в своей келье.