Сашка с Женькой переглянулись с немым вопросом и догадками, волосы у обоих стояли дыбом, Кобылкин медленно, сдерживая волнение, спросил:
– Бабушка, а мы сейчас где, во Пскове?
– А где ж вам быть-то, милок? – ничему не удивляясь, всплеснула санитарка руками, прикрывая за ними дверь в темную спальню. – Не проспамши, штоль? Во Пскове, в Дому трудолюбия, аль вы после контузии из гошпиталя?
Братья в своих театральных штанах и рубахах на голое тело выскочили на улицу – ветер, снег, холодно, ноги босые. Вокруг какие-то домишки, темнота и несколько фонарей-свечек вдалеке. Вернулись. Присели на деревянную засаленную лавку рядом с дверью, огляделись. Беленый коридорчик, стол сестры милосердия, большая икона Николая Чудотворца над дверью, за которой они только что «проснулись».
– Вообще хороший знак, – тихо сказал Кобылкин, пытаясь вдохновить брата – Николай Чудотворец – покровитель Сибири, а мы с тобой сибиряки.
– Бабушка, – не отвечая брату, вдруг громко сказал Круглый, – мы здесь посидим тихонько, ладно? Мы тихонько! – повторил он и сжался в комок на скамейке. Потом тихо, но уже уверенно сказал:
– Одежда, осмотреться в городе, к царю, и сваливаем отсюда, договорились? Почему мы в этой ночлежке оказались, а? Почему?
Кобылкин сосредоточенно хмурился в свои колени, которые он подтянул на лавку и обнял руками, спрятал в них лицо до носа.
– Жень, – тоже шепотом начал говорить Сашка, – это не ночлежка, здесь кормят нищих, воспитывают детей без родителей, даже дают работу. Здесь сама императрица в попечителях, если что. Понимаешь, это как раз последнее, что я читал вчера про Псков, готовясь к перелету… Мы все испытываем на себе, мы очень мало знаем про перелеты, Жень, мы здорово рискуем…
– Слушай, брат, живы? Живы, перелетели? Перелетели, давай за яйцами к Царю и сваливаем отсюда. Живы будем – не помрем, а сейчас страдать не время, не в таких переделках бывали. Хотя нет, в таких точно не бывали…
В этот момент, осененные одной и той же подозрительной мыслью, оба посмотрели друг на друга, замерли, и сразу, одновременно, как в детстве к маме, повернули головы к смешной бабушке, которая, оказывается, внимательно за ними наблюдала, и спросили:
– А какой сейчас год?
– И число? – добавил Кобылкин.
Старушка выдержала мхатовскую паузу, с прищуром изучая братьев, и заговорила в ответ:
– Не нравитесь вы мне, сыночки! Странные вы такие… И не видала я вас здеся, и в гошпитале я вас не видала, и не похоже, что вы израненные, может, вы таво, революцинеры, или шпиены какие? И спрашиваете чудно… – сделала паузу, продолжая рассматривать братьев, сестра милосердия, – и одежка у вас смешная, портки да рубахи, у нас так не ходють, даже убогие, зимой-то… А ну-кась, перекреститесь на святого Миколу, робятки!
Женька перекрестился сразу, не вставая, а Кобылкин расплывшись своею привычною улыбкой, поднялся в своих портках из «Поминальной молитвы» томского драмтеатра двадцать первого века, подошел к иконе, рухнул на колени и с таким жаром полувслух прочел «Отче наш», так трижды стукнулся лбом в конце молитвы в струганные доски пола, что сам, быть может, впервые в жизни, почувствовал себя православным человеком и мелкой песчинкой в великом и совершенно непознанном, как ему стало ясно в эту минуту, космосе Господа.
Потом поднялся, подошел к бабуле, посмотрел на нее, как ему самому про себя показалось, затуманенным и благостным взглядом и сказал:
– Свои мы, матушка, свои, что ни на есть русские, просто не в себе были долго, чумные головой были, заблудшие…
Смотрительница приюта большими небесно-прозрачными глазами смотрела на Сашку:
– Царица небесная, так бы и сказали, что запойничали, свожу завтра к Святому Пантелеймону в нашу пскопскую Троицу, не такие исцелялись. Где ж ваши-то все теперь, откудава вы, робятки?
– Очень издалека, мать, – сказал подошедший Женька. – Я вот даже и не помню, – неловко замялся он, вспоминая кадры из старых фильмов про дореволюционные времена, и перекрестился. – Вот те крест! Какой год-то сейчас и месяц?
– Март уж на носу, сыночка, на дворе, семнадцатый год идет, – с состраданием к болезным ответила бабушка и пошла к столику, где стоял огромный, видавший виды самовар…
Остаток ночи братья провели в более конструктивном режиме. Во-первых, они выслушали про самый лучший, Богом хранимый Псков с его величайшими древностями и достопримечательностями; про то, что пока в столице бузят и война идет – народ совсем безбожным стал, за что всенепременно поплатится; что цены растут как на дрожжах, что в городе полно военных и раненых, а городская Дума снюхалась с «революцинерами» и депутатики несут черти-что – прости Господи. Что на Завеличье давеча военные совсем перекрыли путь на Ригу, и даже в Печоры не попасть, что где-то рядом царь-батюшка ездит на своем поезде и собирает войско крамолу питерскую выжигать. А что ее там выжигать, коли у них во Пскове ужасные листовки выпускают и добрым людям подсовывают, что денег нету и совсем жисть плохая стала.
