Теперь вот что? Общественность и волонтеры – сила и опора, совесть и соль земли нашей!
В общем, кого русская власть ни поцелует из благих намерений, от тех потом смута и приключается! Сначала славные дела для государства Российского – потом проблемы. Такой вот, ваше величество, алгоритм! А ты, получается, выбился из него, весь простой народ решил поцеловать. Так не бывает…
Павел внимательно слушал, закрыв глаза. Повисла пауза.
– Взял бы я тебя к себе в камергеры, Иоанн! – начал говорить Павел. – Хорошо с тобой, искренний ты человек. Не пойму только, зачем ты тогда создаешь общественное движение «Дружина»? Это ведь что получается, если ты прав, то наступает какой-то момент, когда опора государства не хочет быть опорой, а хочет смены власти, так?
– В принципе, так… – напрягся Иван, удивленный тем, что император с таких высоких и интересных теоретических материй переключился на его повседневную работу по выборам Кузнечко. – Что-то происходит, и им становится вдруг мало, тщеславие, или жадность, или разочарование какое-то наступает…
– Так как же оно не наступит! – гневно перебил Ивана его величество. – Ежели ты, сукин сын, сам же их в политику для прикрытия твоего заезжего консультанта и тащишь! Власть еще поцеловать не успела, как следует, а такие прохиндеи, как вы с Кузнечкой, коих тысячи, уже наперед интриговать и развращать начинают!
– Так все же сейчас так делают! Чисто технологически! – начал оправдываться растерявшийся Ежихин, вдруг увидев свою деятельность со стороны и ужасаясь собственному цинизму на фоне только что озвученной им самим же трагедии русской власти. – Это же выборы! Где ж мне деньги тогда на хлеб зарабатывать?
– Ты за всех-то не прячься! – сурово возразил Павел, прохаживаясь взад-вперед перед догорающим костром. – Помирать то, поди, сам будешь, или тоже на Божьем Суде на других ссылку сделаешь? Всю созидательную силу народа на свои мелкие страсти переводите!
– Что ж мне теперь, от работы отказываться? – растерянно произнес Иван. – Я же тут еще жениться собрался, пять лет стеснялся девушке предложение сделать, а тут так повезло, местная она… А деньги Кузнечко, что я уже потратил? А может, эта «Дружина» и правда что-то хорошее сделает, вперед Провинцию поведет… Если денег, конечно, кто даст… А мне-то что делать, Павел? Мне-то что делать со всем этим дальше?
Иван поднял голову и… никого не увидел. Догорал костер, тишина, только легкий шелест листвы на ветру и комариный гул над ухом.
Иван грустно выдохнул, как будто с другом расстался, повертел в пальцах царский перстень, поднялся, затоптал угли и, погруженный в свои мысли, отправился в сторону деревни. Светлый июньский вечер разгорался закатом. На душе было противно. Он впервые не в отвлеченных рассуждениях, а на себе самом прочувствовал всю противоречивость политики по-русски. Его светлые тайные помыслы про добрую и справедливую власть никак не совмещались с мелким, циничными и, положа руку на сердце, подленькими предвыборными проделками. И все это касалось не каких-то высоких политиков и начальников, определяющих политическую ситуацию в стране, а вот его самого, лично.
Вдоль дороги тянулись скособоченные избы с заколоченными через одну ставнями, кое-где, подальше от улицы, попадались солидные домики, отделанные сайдингом и окруженные дворовыми постройками. Разбитая асфальтовая дорожка вела к советской одноэтажной школе из белого кирпича. У забора стоял старый мотоцикл с люлько. Ленивые собаки на улице не обращали никакого внимания на незнакомца, с разных сторон доносилось то блеяние, то кудахтание и гогот домашней птицы, а с одной стороны слышалось сытое и такое же ленивое, как все вокруг, мычание. Тихвинка была маленькой, но живой деревней.
Улица привела бесцельно бредущего Ежихина на развилку, за которой стояла небольшая каменная церковь с колокольней. Иван и ее не заметил бы, погруженный в свои мысли, но ухо уловило пение из открытой двери храма. Шла служба. Он еще раз посмотрел на телефон, который по-прежнему показывал полное отсутствие связи, подумал, улыбнувшись, что один раз он уже зашел в храм в Петропавловской крепости. Тем не менее на службе он не был давным-давно. И так ему стало вдруг спокойно на душе, что он, не раздумывая, вошел в храм. Встал в сторонке и растворился в литургии.
Храм освещался только свечами, но в полумраке хорошо было видно всех присутствующих. Пара тетушек, они же певчие, в уголке, пара мужичков лет пятидесяти в рабочей одежде, молодая женщина в просторном ситцевом платье и белом платочке с ребенком на руках, интеллигентного вида мужчина в летних брюках и стильной просторной льняной рубахе, скрюченная древняя старушка, всем телом опирающаяся на посох, и все. И, конечно, бородатый батюшка, прозрачный, тонкий с каким-то мягким, нежным голосом, который словно окутывал Ивана, уносил в неведомые дали.
