Охотники за Костями полностью

Паран спешился и присел у воды. Волн нет — совершенный покой. Он сложил ладонь и зачерпнул холодной, илистой воды. Понюхал, сморщился: — Пахнет гнилью. Это вода потопа…

Его прервал донесшийся откуда-то снизу протяжный, зловещий рев.

— Дыханье Худа! — зашипел Еж. — Легкие, способные на такое, огромны!

Паран встал и напряг зрение, всматриваясь в туман, в ту сторону, с которой донесся вой. Он прыгнул в седло. — Похоже, я ошибся насчет отсутствия стражи.

Земля задрожала, воздух наполнился далеким громом. ОНО приближалось. — Пора идти, — сказал Паран. — Вверх, от озера. И поскорее.

Его руки дотянулись до иного мира. И снова. Давая и принимая. Геборик не знал, что именно. Может быть, это всего лишь подобие движений языка, трогающего больной зуб — бесконечные касания, ответная боль, доказывающая, что дела не улучшаются. Он потянулся и коснулся чего-то: импульсивное действие, горькое, словно благословение, как будто он может лишь бесконечно подражать касанию рук целителя.

Закованным в обломки нефритовых гигантов душам Геборик способен предложить только ложь. О, его касание говорит о присутствии, о внимании, а они в ответ вспоминают о жизнях, которыми некогда владели; но что это за знание, что это за дар? Он не возглашает обещаний, а они тем не менее верят в него. Это хуже пытки — и для него, и для них.

Мертвый город остался в двух днях пути позади, но старика до сих пор томило его бездумное самодовольство, все эти духи со своими бесчувственными, механическими повторениями размеренных жизней. Напрасный труд, обнажающий много истин — но Геборик не нуждался в напоминаниях о тщетности усилий.

Небо пятнали не по сезону обильные облака, за ними солнце незримо катилось по вечной колее. Прохладный воздух заполнили кусачие мошки, они тучами плясали над старым трактом, по которому ехали Геборик и его спутники.

Лошади фыркали, пытаясь очистить ноздри, дергали кожей на шеях и боках. Сциллара пополняла свой и без того впечатляющий набор ругательств, отражала атаки насекомых, окружая голову клубами дыма ржавого листа. Фелисин Младшая делала то же самое, только без замысловатых тирад. Резак скакал впереди и, как вскоре понял Геборик, был ответственен за привлечение мошек, хотя сам успевал избегать их нападений.

Похоже, Сциллара тоже заметила это. — Почему ему не ехать сзади? Тогда кровомухи и чиггеры станут доставать всех. Кошмар, кошмар!

Геборик молчал. Серожаб бродил где-то к югу от тракта, не отставая от остальных. С той стороны простирались пустынные заросли кустарников, а к северу виднелась гряда холмов — охвостье горной цепи, у которой таился город.

Наследие Икария. Он оставлял за собой кровавые следы, словно спустившийся гулять по земле бог. "Таких тварей нужно уничтожать. Такие твари — мерзость". А вот Фенер… Фенер просто пропал. Едва бог — Вепрь был стащен в наш мир, как потерял почти все силы. Показать себя — все равно что призвать собственную смерть. Охотники найдутся. "Мне нужно найти способ, путь, чтобы вернуть Фенера обратно". А если Тричу не понравится — извини, приятель. Вепрь и Волки могут разделить Трон Войны. В этом есть смысл. На войне всегда есть две стороны. "Мы и они, и никто не может встать в стороне". Да, тут возможна симметрия.

— Правда, — произнес он, — я никогда не верил в простые ответы, не верил в… противоборство неповторимых и оригинальных сущностей. Силы могут иметь тысячи обличий, но в глубине все они одинаковы. Они одно и то же. — Бывший историк заметил, что Сциллара и Фелисин уставились на него во все глаза. — Да какая разница, — сказал он им, — говорить про себя или вслух. Все равно никто не слушает.

— Трудно слушать, — отозвалась Сциллара, — когда ты несешь нелепицы.

— Понимание смысла требует усилий.

— О, я скажу тебе, старик, что имеет смысл. Дети — проклятие женщин. Они начинают, отягощая тебя изнутри, потом давят на тебя снаружи. Как долго? Нет, не дни, не месяцы, даже не годы. Десятки лет. Дети! Лучше бы они рождались с хвостами и на четырех ногах, чтобы поскорее убегали и забивались в норы. Лучше бы умели прокормить себя, едва вылезут из чрева. Вот это был бы смысл!

— Если бы было так, — сказала Фелисин, — им не нужны были бы семьи, дома и города. Мы жили бы в полной дикости.

— А сейчас мы живем в тюрьме. Мы, женщины. Точно.

— Все не так плохо, — настаивала Фелисин.

— Ничего тут не изменишь, — произнес Геборик. — Мы попадаем в жизнь, и все тут. Кое-что можно изменить, но почти весь выбор сделан за нас.