Зрение возвращалось, такое острое, к какому он не привык. Мальчик поднял голову, огляделся.
Голоса принадлежали птицам. Грачи, голуби, грифы скакали в пыли, подпрыгивая в воздух при появлении собак; а собаки защищали растерзанные тела, валявшиеся по улицам. Почти что одни кости и жилы, даже черепа прогрызены, мозги вылизаны шершавыми языками.
Мальчик вскочил, почувствовав позыв к рвоте. Очень нескоро он решился повернуть голову и взглянуть на родной дом, вспоминая — что же ощущал, пробираясь по нему? Никого, пустота…
Псы окружили его в отчаянной надежде обрести хозяина; их хвосты мотались из стороны в сторону, спины извивались, глаза вспыхивали при малейшем движении его руки. В ладонь тыкались холодные носы. Мальчик понял: они так разжирели, потому что съели всех людей.
Люди умерли. Все. Его мать и отец, сестры, сверстники. Собаки, принадлежавшие всем и никому конкретно, вечно голодные и грызущиеся за отбросы, ныне наслаждались нежданной роскошью, избавлением от страданий. Радость полного брюха, изобилие, погасившее все распри стаи. Мальчик узрел в этом нечто глубинное, детские иллюзии уступили место жестокой истине мира.
Он пошел прочь.
Некоторое время спустя он заметил, что оказался на северном перекрестке за последним домом, а стая новообретенных питомцев по — прежнему кружит рядом. В самой середине перекрестка высилась пирамидка из камней.
Голод ушел. Он поглядел на свое тело и увидел, каким тощим стал; увидел также непонятные алые узелки, высыпавшие на локтях, коленях, плечах. Они не болели и, казалось ему, таили в себе некую силу.
Пирамидка — это послание на пастушьем языке; он хорошо понимал их знаки, потому что сам не раз ходил с деревенским стадом. Она велит идти на север, в холмы. Там ожидает убежище. Значит, есть выжившие. Неудивительно, что они бросили его за собой — от лихорадки Синего Языка лечения нет. Душа живет благодаря решимости выжить — или умирает благодаря отсутствию таковой.
Мальчик заметил, что на лугах не осталось скота — его либо загрызли волки, либо увели жители соседних деревень. Ведь убежище нуждается в молоке и сыре, мясе и воде.
Он пошел по северной дороге, и псы бежали следом.
Вот они счастливы. Рады, что есть за кем идти.
Солнце вдруг стало не таким уж палящим. Мальчик понял, что перешел порог и живет в четвертый раз. Он не знал лишь, когда всё это закончится.
Фелисин Младшая лениво глядела на тощего юнца, приведенного Оскопленными Слугами. Еще один уцелевший в поисках защиты и руководства, в поисках веры, которую не смогут унести заразные ветра.
Припухлости на суставах говорили, что он стал Носителем. Наверное, заразил всю деревню. Узелки выделяли влагу и с ней яд, и все вокруг погибали. Мальчик явился к воротам города утром в сопровождении дюжины полудиких псов. Носитель — в наше месте, в наше время это не проклятие, а нечто противоположное. Кулат возьмет его в свое крыло, обучит путям паломника — это его новое призвание. Нести чуму по миру, находя среди выживших последователей новой религии. Веры Сломанных, Меченых, Оскопленных — будут созданы всяческие секты, и записывать в них станут по характеру причиненных чумой увечий. А Носители станут самой редкой и ценимой кастой.
Кулат предсказал все это. Выжившие приходили — сначала горстка, потом сотни; их вела сюда рука бога. Они рылись в давно заброшенном городе, сооружая дома-ямы среди полчищ привидений прежних горожан, что кишели в комнатах, на крышах, на улицах. Молчаливые и недвижные духи следили за возрождением города, и на смутно различимых лицах читался спектр эмоций от отвращения до ужаса. Да, живые смогли устрашить мертвецов…
Пастухи пригоняли большие отары коз и овец, длинноногих эрагов, которые считаются вымершими тысячи лет назад (Кулат рассказал, что на холмах были найдены дикие стада). Собаки вспоминали, что были некогда приручены именно ради охраны скота от волков и серых орлов, способных утащить в когтях даже молодого бычка.
Приходили и художники, вскоре начавшие производить картины, рожденные болезненным воображением: Бог-в-Цепях, сонмища Сломанных, Меченых и Оскопленных. Ремесленники переносили рисунки на керамику, на стены, расписывая их древней смесью охры и крови эрага, резали каменные статуэтки для Носителей. Ткали гобелены, на которых посреди кричащих, лихорадочных красок и нарочитых узлов шерстяной пряжи, символизировавших чумные бубоны, представала сама Фелисин, Ша'ик Возрожденная, носительница истины Апокалипсиса.
Она не понимала, что со всем этим делать. Она раз за разом впадала в ступор от увиденного, от знаков поклонения и обожания. Со всех сторон ее окружали ужасы физического уродства, душа немела и замыкалась в себе. Страдание обрело язык, сама жизнь предстала наказанием и пленом. "Такова паства моя".
