Я прицелилась еще раз, но Алиса была права: при таком увеличении святая Агнесса просто молилась. Удовлетворившись фотографиями двух развлекающих туристов мимов, наряженных Цезарями, и толстой каменной рыбы в фонтане, мы пошли дальше. Тем более Алиса уже минуты три нервно щелкала пальцами, пока я искала, что бы еще заснять.
– Слушай, так Пантеон же закрыли, – внезапно вспомнила я. – И зачем нам закрытый Пантеон? В глазок, мне говорили, ничего не видно.
– Все видно. Его уже сто лет, как открыли. Пойдем.
Прибавив шагу, мы вновь свернули в переулок. По пути я несколько раз оглянулась, но за нами не было никого, кроме группы туристов, на ходу разыскивающих что-то на карте. Так мы прошли мимо фонтана Свободы и подошли к Пантеону сзади, откуда всегда открывался самый впечатляющий вид на его шрамированные, изъеденные временем стены. Только с этого ракурса мгновенно чувствуется, что Пантеону на самом деле две тысячи лет. Спереди такого впечатления не возникает, только давит объем и ощущение, что смотришь на ожившую открытку, которая вот-вот захлопнется. Если бы здесь не толпилось столько туристов, к нему вообще было бы страшно подступиться. Но к храму всех богов не зарастает народная тропа в любое время дня и ночи.
Как следует помесив толпу локтями, мы прорвались внутрь. В Пантеоне было, как всегда, пустынно, сыро и тихо. Конечно, народу собралась тьма, десятки фотоаппаратов одновременно щелкали у могилы Рафаэля, рядом сипло надрывались голоса нескольких гидов, а еще человек двадцать, глупо открыв рты, уставились в дыру под куполом. И тем не менее в Пантеоне было пустынно и тихо. Объяснить этот факт невозможно, как и то, что мы, словно завороженные, тоже уставились в потолок. Конечно, лучше всего так смотреть вверх во время грозы, когда сверкают молнии, или встречать рассвет, когда свет становится ярче. Говорят, многим даже удавалось сфотографировать падающие сверху снежинки зимой. Но и сейчас, при бьющих внутрь почти синих лучах, вид был неплох. Так мы простояли, по ощущениям, все полчаса, но на самом деле минут пять. Внезапно на улице что-то оглушительно хлюпнуло.
– Что опять? – Алиса строго посмотрела на меня и бросилась к выходу.
Но тревога оказалась ложной: слева на площади группа подростков с довольным видом разглядывала жалкий фитилек на земле и абсолютно не замечала приближавшихся к ним карабинеров.
– Ну, теперь-то все точно получится, – заявила Алиса, оглянувшись на Пантеон.
– Если бы каждый, кто заходил внутрь, после этого получал полмиллиона и конюшню, он бы две тысячи лет не простоял – разнесли бы к черту за пару часов.
– Ты не забывай, у всех разные цели. Кому-то, может, духи нужны, платье новое или пятерка в четверти, и снисходит удача.
– А ты еще звонить там вздумала, – тихо отругала я ее.
– Так машину же надо было вызвать! – возмутилась она в ответ.
– Ну, и где твоя машина?
– На пьяцце Венеция. Здесь же мы ее в жизни не найдем.
– Почему так далеко?
– Идти пять минут, не вредничай.
Ротонда действительно была полна, все места в кафе на площади заняты, остальной народ в броуновском вихре кружился вокруг стоявшей посреди колонны и глазел на Пантеон и балкон квартиры Софи Лорен сквозь объективы. И после этого говорят, что в Италии часто грабят туристов. Никому почему-то не приходит в голову, какое огромное искушение представляет собою бесформенная толпа, уставившаяся в экран фотоаппарата и не обращающая внимания на собственные сумочки. Хотя особо сознательным все же удается придерживать имущество подбородком или локтем.
– Слушай, у тебя нет ощущения, что за нами наблюдают? – спросила я, пока мы шли к площади Венеции.
– Нет. – Алиса приостановилась. – Это же Италия! Тут все за всеми наблюдают. Мы просто одичали под пальмами. После морских огурцов у кого хочешь нервишки начнут шалить.
– Ну, ты расскажи хоть что-нибудь.
– Чего?
– О Риме.
– Почему Рим называется Римом, капитолийская волчица, святая Агнесса? – монотонно перечислила она.
– Это я и без тебя знаю.
– Тогда что?
– Что-нибудь.
– Чтобы установить «Пишущую машинку», здесь в девятнадцатом веке снесли весь квартал с дворцами и домом, где жил Микеланджело.
– Тоже знаю.
– В отеле «Миневра», который мы только что прошли, снимал комнаты Стендаль.
– Правда? – Я оглянулась, но никакого отеля за нами не увидела.
– Ага, еще на площади Венеции сейчас покажу то, что осталось от бюста древней мадам Летиции или Лукреции – одной из «говорящих статуй».
– Листовки клеили?
– Точно, а с утра все зачитывались. Кошку узнаешь? – Алиса указала на затертый памятник круглоухой бесхвостой кошки на карнизе одного из домов.
– Конечно.
Кошку обязательно показывают в Риме каждому туристу, будь то кошатник или нет, в каком-то смысле она символ почище чижика-пыжика. Но откуда взялась и что значит, вспомнить навскидку никто никогда не может. На всякий случай я сделала снимок. Как бы оправдывая название улицы, в ту же секунду из ближайшей подворотни выскочил черно-белый кот и, внимательно оглядев нас, юркнул в соседний сад через круглое окошко в ограде.
