Охотники за пламенем полностью

– Зафира, – нежно позвал Насир, не в силах насладиться моментом, когда впервые прошептал её имя вслух.

Она замерла и посмотрела на него. Глаза – как два полумесяца из тающего льда.

– Это иллюзия, – повторил он неуверенно. Чёрные спирали, исходившие из него, были вполне настоящими.

– Как ты можешь утверждать, что реально, а что – нет? – спросил мужчина. Насир с трудом перевёл на него взгляд. Мужчину окутывала тьма. Даже слова его сочились ею. Истинное воплощение мрака. – Когда твоя собственная мать хранит достаточно секретов, чтобы поставить тебя на колени.

Насир понял лишь половину сказанного. Другую половину скрыла истекающая из него чернота.

– Хватит загадок, Лев, – простонала Охотница, начиная напоминать себя прежнюю.

– Только ради тебя, azizi, – усмехнулся он.

Насир сделался очень, очень тихим. Янтарный взгляд обратился к нему.

«Он жив. – Это была его первая мысль. – Всё это время он был жив».

Он вспомнил слова Беньямина о тьме, что угнездилась в Гамеке, и понял, почему ему знакомы эти глаза.

Он заглядывал в них всякий раз, когда смотрел на собственного отца.

Неудивительно, что Гамек знал о Беньямине и Кифе.

– Несите нож, – тихо сказал Ночной Лев, но, изучив непоколебимый взгляд Насира, вдруг улыбнулся. Тени зашевелились от волнения. – Laa. Несите кочергу. Охотница должна знать, что я не даю пустых обещаний.

Как бы Зафира ни хотела, чтобы Насир не приходил в логово Тени, она не могла подавить лёгкое эхо восторга при виде наследного принца. Теперь она была чуть менее одинокой, чуть менее потерянной. Пусть даже он был прикован рядом с ней. И выдыхал тени.

– Ты принесёшь мне Джаварат, azizi? – лёгким шёпотом спросил у неё Ночной Лев.

Зафира стиснула зубы, и он прекрасно понял её ответ.

Ифрит принёс кочергу, стальную, чёрную, ничем не примечательную. Лев взялся за неё и одарил Насира ледяным взглядом.

И Зафира увидела, как равнодушный принц потерял рассудок. Серые глаза будто покрылись трещинами. Приоткрытые губы охватила дрожь. Тени струились из его глаз, а из его рта рвался звук.

Плач.

Плач.

Зафира не понимала. Даже когда Лев сунул кочергу в огонь и протянул:

– Ничтожество.

Насир задрожал. Наследный принц, который смывал кровь с рук точно простую сажу, задрожал. Он тяжело задышал и сжался, услышав свист металла в сухом воздухе.

Шрамы на спине.

Эта бессмысленная пытка. Это унизительное слово.

– Не надо, – попросила Зафира, подавившись словами. Лев склонил голову, глядя на Охотницу. Принц замер. – Пожалуйста.

– О, как трогательно, – промурлыкал Лев. – Ты ожидала, что я остановлюсь, потому что ты вежлива?

Когда он приблизился, Зафира почувствовала жар кочерги. Тяжёлое прерывистое дыхание Насира громко отзывалось в её ушах. Её отчаяние разгорелось, и она сдалась.

– Я принесу тебе Джаварат.

Что угодно, лишь бы принц перестал дрожать.

– Я был бы глупцом, если бы так легко доверился смертной. Позволь добавить условие: пока ты не принесёшь мне Джаварат, я буду держать его здесь. Продолжая ряды шрамов, оставленных его отцом. – Он нахмурился, глядя на принца. – Или их оставил я? Я уже и не помню.

Он был жестоким. Он был…

– Только ничтожество станет издеваться над человеком, скованным цепями, – выдавила Зафира сквозь стиснутые зубы.

Лев тихонько рассмеялся, поднял руку и провёл большим пальцем по её щеке, выжигая спокойствие. Насир неподвижно наблюдал.

– Какой у тебя длинный язык, azizi. Позволь я научу тебя его придерживать.

И Ночной Лев оттянул воротник Насира и прижал кочергу к голой коже.

Насир

рассыпался

на куски.

Он стиснул зубы, пытаясь сдержать крик. Крик, который подбирался к самому горлу. Крик, явившийся из давних времен, из далёкого дворца.

Потрясение сменилось болью, боль – душевной мукой. Боль была ничем. Реакцией на вторжение, чувством, на которое инстинкты умоляли его среагировать.

Но Насир был Принцем Смерти.

Для него боль всегда ограничивалась закоулками его сердца. Памятью и ещё тем, что выпускал на волю каждый ожог. Каждый из сорока восьми.

Сегодня настало время сорок девятого.

Насир больше не мог терпеть – он заплакал.

Он стискивал зубы и прикусывал язык, пока изо рта не брызнула алая медь, мешаясь с солью, капавшей с подбородка и струившейся из глаз. Растворяясь во тьме, которой он истекал.

Он вспоминал, вспоминал и вспоминал. Сорок восемь раз.

– Хватит! – закричала она. Кульсум. Его мать. Охотница. Зафира.

Она умоляла, звеня оковами. Но разве могла она что-то поделать? Кочерга валялась в стороне, ярко полыхая в свете огня. Её отбросили, как отбрасывали уже сорок восемь раз.

Его кожа дымилась. Запах жжёной плоти осаждал его, заставляя вспоминать. На спине не осталось места для шрамов.

Насир обмяк в своих оковах. Чёрные нити продолжали покидать его измученное тело, как будто он сам становился тенью.

Лев лишь рассмеялся. Ночной Лев, который до сих пор был жив.