– Верю, и это случается, но случается не чаще, чем та комета, что проносится сейчас по небу. – Кэт откатилась от Мартина. – Я только одно хочу сказать вам: в следующий раз, когда вы встретитесь с леди Дэнвер, вместо того чтобы обрушивать на нее свои изысканные речи, вы… вы схватите ее в охапку и целуйте так, как будто завтра никогда не наступит. Или вы вполне сможете провести все следующие десять лет, ухаживая за нею.
Мартин резко сел, весь кипя от негодования, сгорая от желания сказать Кэт, чтобы она убиралась ко всем чертям со своими советами. Существовала только одна женщина на свете, которую он хотел целовать, и это была упрямая, приводящая его в бешенство рыжеволосая фея, натягивающая на себя его же бричесы.
Потому что он любил ее.
Mon Dieu. У Мартина перехватило дыхание, и весь его гнев улетучился от потрясшего его открытия.
Он… он
Но стоило Кэт показать трепетную и нежную, чуткую сторону своей натуры, как она заставила мужчину почувствовать, что вверяет ему настоящий драгоценнейший дар.
Никогда раньше не знал Мартин женщины, способной приводить его в бешенство, но уже в следующий миг возбуждать в нем страсть. Ему было достаточно только посмотреть, как она одевается, как гибкие обводы ее тела купаются в красных бликах догорающего огня, чтобы заново напрячься от желания.
Он любил Катриону О'Хэнлон, и первым побуждением Мартина было вскочить, сжать Кэт в объятиях и рассказать ей о своем чувстве. Но одна мысль остановила его.
Катриона никогда ему не поверит. Почему должна она верить ему, после того как все это время наблюдала его ухаживания за Джейн Дэнвер, после того как выслушивала его разглагольствования о том, как он обожал Мири? Она сочла бы его романтичным идиотом, который, чуть что, твердит о любви, не особо раздумывая над смыслом этого слова. И она будет права.
Как ему убедить Кэт, что его чувства к ней реальнее, чем все, что он когда-либо знал в своей жизни? Никак. Он не имел права даже пытаться.
Ему по-прежнему следовало считаться с интересами дочери. Кэт хотела одного: вернуться на остров Фэр, это место, которое у него связано только со странностями и мистицизмом, а это он поклялся изгнать из жизни Мег. Если Мартин и испытывал сомнения, воспоминания о Кассандре послужили ему жестоким напоминанием.
Кэт зашнуровывала рубашку, но прервала свое занятие и нетерпеливо посмотрела на Мартина.
– Дождь прекратился. Нам надо идти.
Мартин кивнул и встал с кровати. После кошмарной ночи с Кассандрой он возненавидел грозы. Но сейчас ему было неимоверно грустно, что буря за окном закончилась.
Церемониймейстер позволил Уолсингему пройти во внутренние покои королевы, привилегия, которой удостаивались немногие, особенно в столь поздний час.
Как и Уолсингем, королева была известна тем, что работала над докладами и другими государственными делами до поздней ночи, единственный человек в королевстве, чья работоспособность могла сравниться с его собственной.
Но в этот вечер королева не сидела за столом над бумагами. В покоях горело только несколько свечей, фрейлины сгрудились вместе и о чем-то переговаривались возбужденными приглушенными голосами.
Уолсингем прекрасно представлял себе, в каком расположении духа пребывала королева с тех пор, как она прочитала расшифровку гнусного письма Марии Стюарт.
Но ему было трудно оценить сиюминутное настроение ее величества. Она сидела около окна, спиной к нему, и ее высокую стройную фигуру поглотили тени. Уолсингем почти ничего не различал, кроме ее рыжих волос и заостренного профиля, поскольку она смотрела куда-то за окно, изучая ночное небо.
Гроза прошла; тучи рассеялись настолько, что стало видно бледную щепку луны и зловещую полосу кометы.
Хотя придворные неоднократно просили ее величество не искушать судьбу, разглядывая это необыкновенное явление в небесной сфере, но Елизавета склонна была полностью пренебрегать опасностью и проявлять отвагу, поэтому она упорно продолжала бесстрашно изучать комету.
По напряженно расправленным плечам Уолсингем догадался, что она знает об его присутствии, но не желает показывать этого.
– Ваше величество, – пробормотал он, с трудом преклоняя колени перед ней.
Но снова она не поприветствовала его, и Уолсингем прекрасно понимал почему. Елизавета не знала себе равных в искусстве затягивания принятия решения и переноса его со дня на день. Эта тактика не раз сослужила ей хорошую службу во многих вопросах, но ее нельзя было допускать в деле королевы шотландской.
Ради самой Елизаветы, ради блага государства ему придется заставить ее понять, осознать это и открыто принять на себя решение безнадежной задачи, вставшей перед ней.
Наконец до него донесся тихий голос королевы:
– Вы слышали самые последние новости из Рима?
Сэр Фрэнсис неуклюже переминался на своих больных коленях.
– Нет, ваше величество.
