Пришла в себя она в биндейке охраны… над ней бестолково суетились. Она встала… опираясь на стол.
– Где моя сумка…
– Анна…
– Мне надо идти. Где моя сумка?
Надвигающаяся ночь окатила ее страхом…
Город не спал. По улицам сновали машины… светились огни витрин, ресторанов и кафе… все было как всегда, и все было по-другому. Она шла быстро, то и дело оглядываясь. Ей казалось, что за ней идут.
Одновременно погибли Барышник и Берестов. Оба раза были взрывы, в последнем случае целый вокзал взорвали. Это никак не случайность…
Взорвали и Вадима, последний раз, когда она интересовалась, раскрытием и не пахло. Скорее всего, это те же самые люди. Они наверняка подложили бомбу в машину Игната Сергеевича и взорвали ее, когда он был на заправке.
Это произошло, когда она снова открыла дело. Когда она прикоснулась к делу об отравлении дяди Вахтанга.
Теперь она – единственная, кто остался. И точно единственная, кому не наплевать.
Машины нет. Дома ее могут ждать – наверняка ждут. Берестова – единственного, кто стал бы ее защищать, – тоже нет.
Идти некуда.
И тут она поняла, куда ей надо идти…
О взрыве на вокзале в Киеве я узнал дома, вечером. Новость сенсационная – но не для меня. Я только головой покачал…
Мы сами все выбрали. В девяносто первом. Когда мы хотели джинсы и пятьдесят сортов колбасы – в нагрузку нам полагалось и это. Широкий спектр проблем – от безработицы до терроризма. И мы все это выбрали, потому что террористы – где они… а колбаса – вот она, на витрине.
А Украина сделала еще один выбор – в 2014 году. Когда, находясь в здравом уме и трезвой памяти, сознательно отринула любую возможность социального компромисса. Собственно, сам второй Майдан проходил под лозунгом: нам надоели компромиссы, мы хозяева этой земли и хотим, чтобы было по-нашему здесь и сейчас, и только так, как мы хотим. Такая позиция не оставила для всех, кто не вписывался, никакой другой возможности, кроме как взяться за оружие. И украинцы взялись – легко и даже с какой-то радостью, как европейцы сто лет назад, в лето года 1914-го от Р.Х., уходили на «освежающую войну». Они никак не думали, что все на несколько лет растянется…
А потом произошло то, что произошло в Ираке и Афганистане: загнанные режимом в угол люди, которые не имели ни малейшего шанса победить нормально, мирно, без кровавой бойни, научились побеждать, как получится. А потом им понравилось – побеждать…
Как там…
Я припарковал машину, привычно огляделся. Никого. И ничего. Можно идти…
Дома поставил кофе, кинул в микроволновку пиццу. У меня еще ковбаса есть, фермерская, но бутеры резать лениво. Пойду лучше посмотрю чутка, чего в Украине и мире делается. Кто опять чего сказал – как в воду пернул, простите. Кто чего украл…
И вот тут… за ноутом я и узнал о том, что произошло в стольном граде Киеве. Вокзал рванули. Наверное, я узнал об этом одним из последних, просто у меня нет настроенного новостного канала в телефоне, и я не слушаю радио в машине. И то и другое отвлекает…
Мешанина роликов… машины «Скорой»… какие-то грязные, в пыли и грязи, с повязками, люди, рассказывающие, как это было, некоторые подставные, а некоторые нет. Гладкорожие депутаты Рады, спикер МВД – жирный боров, дежурные «две минуты ненависти» – это сделали они, вот результат Минских соглашений, все надо по…ить, Донбасс к ногтю, зачистить, чтобы ни один не ушел… Слава Украине… Героям слава… ну и так далее, и тому подобное.
Грустно. Мерзко. И ожидаемо.
Примирение начинается в душе. С покаяния за войну, с осознания пагубности ее, преступности всего содеянного. С обеих сторон. Мы не могли, не должны были поставлять оружие и технику, заводить инструкторов, поливать бензином и так хорошо горящий пожар. Это наши, бляха, соседи! И не просто соседи – это братская страна, братский народ, и не они, заметьте – мы сами это говорим. Так если мы сами это говорим – где наши братские поступки? Почему мы толкаем оступившегося брата, а не подаем ему руку?
Список того, что должны осознать и за что покаяться украинцы, намного длиннее. Они жгли людей заживо в Одессе, били «Градами» по Донецку, «Точкой-У» по Луганску, это из-за них в Луганске, в двадцать первом веке, умирали от голода беспомощные старики. Но нет покаяния. И прощения нет. Нас просто примирили. Навязали нам мир, худой мир. А ненависть в душе осталась. И вопросы остались. А раз остались вопросы – то и ответы на них рано или поздно обязательно найдутся. Не бывает вопросов без ответов.
