– Командующий мне ничего о вас не говорил, но я и сам понимаю, какая важная у вас должность и что надо вас обеспечивать по первому разряду. Я уже приказал начальнику АХО, это наш административно-хозяйственный отдел, чтобы он выдал вам талоны на всё самое дорогое: шинельное сукно и ткань на китель, брюки, ботинки, – всё самое лучшее, ведь вы – референт Сталина… – генерал поднял палец. – Референт! Это вам не шуточка.
Сам генерал был одет в какой-то серебристый китель, на пологих женских плечах топорщились мятые погоны – и тоже белые, увитые серебром. Он был интендант и на военного так же походил, как я на балерину. Большой живот лежал на столе, китель туго облегал круглую, как шар, фигуру. Руки короткие, пухлые, шеи не было, а прямо на плечах сидела большая кудлатая голова.
Генерал говорил без умолку и на меня почему-то не смотрел:
– Вы лётчик, сбили много самолётов, – Саша мне звонил…
– Фридман ошибся, я летал на бомбардировщиках и самолётов не сбивал.
– Это неважно, раз летали, то кого-то же вы сбивали. Это же война, а на войне кто-нибудь кого-нибудь подбивает. Хорошо, что вас не подбили совсем и вы остались целы. Я тоже остался цел, хотя было нелегко. Всё время куда-нибудь вызывали. А уж потом после войны дали погоны, и я, вот видите, жив и здоров. А?.. Что вы сказали?..
– Я ничего не сказал, товарищ генерал-майор.
– Не сказали?.. И хорошо. А я вам дал машину. Завтра к вам подъедет шофёр, и вы будете ездить, как ваш главный редактор. У нас Воронцов, это самый ловкий лётчик на свете, – а и он имеет только право вызова, и вся пятёрка может лишь вызывать машину, а у вас будет персональный. Я так решил и так будет. Мог бы дать вам старую «Победу», а я дал «ЗИМ». Он тоже немножко старый, но ничего. Вы знаете, что такое «ЗИМ»? В главном штабе не каждый генерал ездит на «ЗИМе», а вам я дал. Если вы в газете, то вам надо ездить, а если вы ещё и при Сталине – вам надо ездить на хорошей машине. Я так решил и кто мне чего скажет?..
Генерал только два или три раза взглянул на меня, – и я едва успел разглядеть тёмно-кирпичные, оплывшие жиром глаза, но потом он всё время говорил и смотрел на стол, будто там лежала бумажка и он читал написанный текст. И неизвестно, сколько бы ещё он говорил, если бы не зазвонил телефон и его куда-то не позвали. Уже на ходу он бросил:
– Вы будете иметь всё. Да, да – всё.
Я поднялся на третий этаж, где располагался мой кабинет. Проходил мимо комнаты золотой пятёрки, зашёл к ним. Воронцов в радостном порыве раскинул руки:
– Старик! Это же здорово, что мы снова с тобой вместе. Я как узнал от Войцеховского, что тебя к нам назначают, обнял его и чуть не поцеловал. Сказал, что ты есть мой учитель и пусть даёт тебе новую форму. Ты же смотри, какой старенький у тебя китель.
– Но какой же я твой учитель?
– А кто меня учил, где надо ставить запятую, а где тире? А? Помнишь?.. Я ему говорю, что ты мой учитель, а он таращит на меня рыжие глаза и спрашивает: «Но если у вас две золотые геройские звезды, то сколько же таких звёзд у вашего учителя?» Я говорю: «Много».
На это я заметил:
– Не хотел бы оказаться объектом ваших розыгрышей. Дойдёт до генерала…
– Генерала? Да он терпеть его не может и никогда не принимает. Я уже командующему доложил, что вместе с тобой учились и ты отлично летал на самолётах. Ну, ладно, ты нас извини, мы уезжаем на Центральный аэродром. Готовимся к параду и много летаем. Кстати, там и генерал-лейтенант. Он командует парадом и будет вести над Красной площадью флагман.
В тот же день я поехал в штаб парада и доложил генералу о своём назначении. Беседа наша была короткой, он сказал, чтобы я зашёл к нему позже.
Вместе мы пошли с ним на лётное поле и тут встретили Воронцова. Мой товарищ, кивнув на меня, сказал:
– И у нас теперь есть собственный корреспондент. Я уж вам говорил: мы с ним вместе учились. Отличный парень и мой хороший друг.
Генерал внимательно выслушал аттестацию Воронцова и серьёзно проговорил:
– Не нравится мне, что его кабинет рядом с вашей комнатой. Капитан, как мне доложили, не курит, не пьёт, а вы его научите и тому и другому.
– Непременно научим! Какой же это мужик, если не пьёт и не курит. А ещё, если вы позволите, я сам провезу его на тренировочном самолёте.
– Возражать не стану. Скажите Афонину, чтобы включил в график тренировочных полётов.
– Нас больше учили на штурманов.
– Тем лучше! Штурман и лётчик – это же хорошо. Штурманская подготовка была моей слабостью; я всегда боялся заблудиться.
Я сказал, что мне очень понравился полковник Афонин и я рад, что он теперь служит в войсках нашего округа. На это Василий Иосифович с гордостью сказал:
– Афонин – лучший лётчик истребительной авиации.
И, кивнув на Воронцова, съязвил:
– Он на новых самолётах на вертикальных виражах побивал и вашего друга. Так что и вы, если вас потренирует Афонин, утрёте нос полковнику.
– Непременно утрёт! – воскликнул Воронцов. – И я не буду обижаться. Зато будет смех на всю авиацию: журналист побил Воронцова.
