– А если ничего не знаем, так и говорить нечего. Негоже это для нашего офицерского звания чужие сплети разносить.
– Откуда ты взялся, моралист такой?
– Откуда и ты – из академии. Только ты с дипломом, а я ещё не успел его защитить.
– Диплом нужен. Ты пока тут работаешь, вроде бы и ничего, никто его не спросит, а как вылетишь – скажут: «Диплом подавай».
Камбулов лет на пять постарше меня; он имеет много достоинств: хорошо и быстро пишет, всю войну на фронте был, в одесских катакомбах много месяцев отсидел – оттуда набеги на немцев делали. Впоследствии он военным писателем станет, и первая его повесть была «Свет в катакомбах». Я и теперь помню, как высоко над нами подняла она имя Николая Ивановича. Он пригласил нас «обмыть первую книгу», мы сидели тесным кружком, журналисты, недавно начавшие свою карьеру в газете, и по-хорошему завидовали товарищу. Кто-то воскликнул:
– Николай! Подари нам книгу с автографом!
На что жена его, Марина Леонардовна, москвичка, успевшая уже родить Николаю трёх сыновей, поднялась со своего места, вскинула над головой книгу, грозно прокричала:
– Каждому дарить книгу? Многого захотели! Книга – это великое богатство, её надо написать. У Николая талант, он её и написал, а вы пишите свои статьи и очерки.
Вино помрачило разум молодой женщины, и она в счастливом ослеплении не ведала, что говорила. Но мы ей простили такой удар по нашему самолюбию. Каждый из нас уже тогда мечтал написать книгу, но мало кто верил, что у него это получится.
Но это произойдёт год или два спустя. Сейчас же он успешно работал в газете, писал очерки и его печатали, – меня попросил, чтобы я устроил ему путёвку в наш окружной Дом отдыха, и я это сделал. Здесь я увидел некую развязность, которая в редакции не проявлялась. Не сразу понял, что по утрам он, как заправский пьяница, один, без свидетелей, выпивает стакан или два вина или полстакана водки, а спиртное, как это часто бывает, снимает разум с тормозов, и он становится нескромным, и даже нагловатым. Выпей он ещё больше – стал бы спорить, а то и лезть в драку. Я уже подумал: мне с ним неинтересно и искал повода от него освободиться.
Помог счастливый случай: в Дом отдыха приехал генерал Сталин и с ним Воронцов. Увидев меня, он воскликнул:
– Я знал, что ты здесь, и позвонил директору Дома отдыха, чтобы он поселил нас в одном большом номере. Не возражаешь?
– Я рад, но только вы же со Сталиным, а я…
– Со Сталиным?.. Поселились мы в том же генеральском крыле, где и он живёт, но подъезды у нас разные. Там у него в дверях охранник стоит, и не какой-нибудь, а…
Воронцов понизил голос – почти до шёпота:
– Я так думаю, личный представитель Берии – в звании полковника, а то и генерала. Сын Микояна прошёл с ним, а сунься мы с тобой… Ох, Иван, ты не знаешь этих людей. И никогда не узнаешь, потому как жизнь их закрыта и живут они не как все. Они и думают не как мы с тобой, и на нас смотрят, как на пожухлую осеннюю траву, которая уж никому не понадобится. Ты слышал, как его папаша в какой-то из речей своих подданных винтиками назвал. Государство живёт, колёса крутятся, а мы с тобой – винтики. После войны из Германии и из многих других стран вернулись два с лишним миллиона человек – бывших пленных, а он, покуривая трубку, тихонько этак своему подручному Берии сказал: «Отправьте их в лагеря. Пусть они там поработают, раз воевать не хотели». А что этих ребят немцы десятками тысяч окружали, а наши генералы в плен сдавали – этого «гений всех времён и народов» в расчёт не взял.
Воронцов проговорил свою тираду с какой-то глубокой внутренней тоской и болью. Я был изумлён и почти напуган его смелостью, мы такого о Сталине не только говорить, но и думать не смели, а он – говорит.
Принёс подушку, одеяло и лёг у меня на диване.
– Можно, я у тебя полежу?.. Помнишь нашу комнату в училище? Мы с тобой на одной койке спали: я на первом этаже, ты на втором.
– Неужели так с пленными обошлись?
– Так, Ваня. У меня брат из плена вернулся, его сразу же на границе – в товарный вагон и на Колыму. А жена его, как таскала плуг во время войны, так и сейчас таскает.
Мысленно перенесусь я с того времени в день нынешний, когда я не по документам, не по рассказам, а по одним лишь своим воспоминаниям пишу эти строки. Я часто, почти каждый день, получаю письма от читателей моих книг, меня иной раз спрашивают: как я отношусь к Сталину? Почему не высказываю о нём своего мнения? Скажите же, наконец, что вы о нём думаете?
