Я сомневалась, имею ли я право достать содержимое коробки. Некоторое время я сидела неподвижно, а потом открыла коробку. Чувствуя вину, словно воровка, я вынимала вещи одну за другой и раскладывала их на кровати. Сначала ее телефон с разбитым экраном. Я попыталась включить его. Никакой реакции. Я отложила его в сторону. За телефоном последовали ее туфли, колготки, платье, кардиган, нижнее белье и заколка для волос. Все, что было на ней той ночью, аккуратно сложенное. От мысли о том, что полицейский, даже если это была женщина, касался ее носков, ее белья, у меня скрутило желудок. Было сложно принять, что после смерти у нее не осталось личного пространства.
Я провела руками по ее кардигану. Я вспомнила, как она надела его в первый раз несколько месяцев назад и как я завидовала тому, каким теплым он казался. Сейчас он был тяжелым и мягким в моих руках, но, когда я поднесла его к лицу, он пах не Анной, а стиральным порошком. Причем не тем, который мы использовали. Наверное, они постирали его. Я не хотела думать о том, почему им пришлось это сделать.
Положив кардиган на колени, я развернула платье. Оно было темного, глубокого фиолетового оттенка – кажется, такой называют баклажановым. Внизу одной пуговицы не хватало – осталась только оборванная нитка. Я порылась в коробке, проверяя, не осталась ли она в ней, но там ее тоже не оказалось. Наверное, оторвалась в ту ночь. В ночь ее падения.
Я положила платье на кровать, а потом вышла из комнаты и отправилась за дом, к участку газона под окном Анны. Опустившись на колени, я обыскала траву, шарила руками по земле и камням, пытаясь разглядеть белую пуговицу, отыскать жемчужный отблеск. Я собиралась пришить ее обратно к платью. Я хотела вернуть прежний вид хотя бы одной вещи, которая принадлежала Анне.
Пуговица не нашлась даже после того, как я расширила область поисков, решив, что ее могло снести в сторону вместе со снегом и льдом. Я искала, пока не услышала, как к дому подъезжает машина родителей. Только тогда я оставила поиски и поспешила обратно в дом, взбежала по лестнице наверх, в ванную комнату, и тщательно вымыла руки, чтобы меня не спрашивали, откуда у меня под ногтями грязь.
И прежде чем спуститься вниз к ужину, я заново сложила платье и кардиган и убрала их обратно в коробку. Сначала я собиралась положить туда же и телефон, но потом передумала. Я отложила его в сторону, а потом аккуратно спрятала коробку с остальными вещами Анны под кровать, подальше от чужих глаз. Я не хотела, чтобы другие люди – даже родители – касались ее вещей. Их и так трогали слишком многие.
Обычно, когда я садилась в автобус, Сара приветствовала меня только кивком и больше никак не реагировала. Сара была не из числа жаворонков. Но на следующий день, как только я уселась рядом, Сара скинула наушники и разразилась жалобами на уроки вождения. Похоже, она долго копила свое возмущение по этому поводу, и я оказалась тем счастливчиком, которому предстояло это выслушать. Мне оставалось только переждать.
– Закончила? – спросила я, когда наконец повисла пауза.
– Ненадолго, – сказала она. – Но, если я провалю тест, нас ждет новый раунд, обещаю тебе. И если преподаватель снова скажет мне, что я очень «милая», когда нервничаю, то я что-нибудь с ним сделаю и в итоге окажусь в тюрьме, а тебе придется протащить мне пилу в пироге.
– Заметано. Как бы там ни было, я хотела спросить, у тебя и правда есть какой-то знакомый мастер по телефонам?
– Ага. Точнее говоря, знакомая. – Она помолчала, раздумывая. – А может, будучи феминисткой, я должна говорить «мастерица»?
– Она знает свое дело?
– Ага. Раньше я относила телефон в сервис, где покупала, но они всегда предлагают купить новый вместо того, чтобы ремонтировать старый, – почему-то обычно оказывается, что гарантия не покрывает ни одну из моих поломок, – но Моне удается поддерживать его в рабочем состоянии годами.
– Моне? Это Мона Эддл твоя мастерица по телефонам?
– Ага.
– Как так вышло?
Сара посмотрела на меня, подняв брови:
– Видишь ли, я не уверена на сто процентов, что именно тебя удивляет. Ты не веришь, что она способна чинить чужие телефоны, или не понимаешь, что общего у такой, как Мона, с таким человеком, как я?
Я обдумала эти два варианта. Честно говоря, меня удивляло и то и другое.
Сара рассмеялась:
– Слушай, тебе нужно поработать над умением держать лицо. Втайне Мона – настоящий ботан. Ну на самом деле это даже не секрет – просто за фасадом, за локонами и формой чирлидера, скрывается нечто большее. Она всегда занимает призовые места на научных ярмарках, хотя, наверное, некоторые думают, что она попала на углубленные занятия по биологии по ошибке или вроде того.
– А почему она тебе помогает?
– Когда-то мы были подругами, а потом она стала популярной в средней школе и перестала со мной общаться, – сказала Сара. – Позже она стала чувствовать вину из-за этого и попыталась восстановить отношения, но мне было уже все равно… Теперь я просто обращаюсь к ней, когда нужно решить какую-то проблему, и она помогает мне. Думаю, это избавляет ее от мук совести.
