Но этим дело не кончилось. Сопротивляющегося Валика увели в медпункт, а я пошла мстить за друга. Повертелась рядом с зачинщицей и наступила каблучками на длинный подол. Кто же знал, что эта дура так от меня рванет, а платье у нее — такое хлипкое, а под ним — ужасные трусы в горошек? Ржали все. А меня потом её поклонники побить хотели. Все те же, пятеро. Но я знала, где мои одноклассники втайне пьют водку. И побежала к ним. И с криком: «Одиннадцатый бэ — отстой!» спряталась за нужные спины. Преследователи, будучи «бэшками», обиделись и обматерили мой родной 11А. И одноклассники отставили водку и засучили рукава. А там и Валик подоспел. А за ним — классуха с охранниками. Растащили драчунов и вызвали наряд. Во избежание.
В отделении тогда дежурил Костик — старший сын дяди Миши. «Конкурентов» отправили в «обезьянник», а нам с Валиком Костя выделил угол в своём кабинете. И первый рассвет свободной взрослой жизни мы встречали в отделении, играя в карты, выданные братом. А Костик тем временем пытался дозвониться до родителей. Но моя мама и Маргарита Сергеевна до утра пили в ресторане вино, Алька гуляла на своём выпускном в художке, а папа возвращался на поезде из командировки. Сотовых тогда ещё не было, папа приехал домой в шесть утра, прослушал автоответчик и рванул забирать нас.
А потом был скандал. Который усугубился тем, что мамы приехали из ресторана следом за папой, тоже увидели сообщения и тоже рванули за нами. Но папа добирался выспавшимся и на машине, а мамы — в состоянии отрезвления, после бессонной ночи и на каблуках. Они явились в отделение, когда мы уже ехали домой, и…
В общем, да, скандал был страшный. Обе мамы орали на нас, перекрикивая друг друга, а мы с Валиком держались за руки и молчали. А что тут скажешь? Верни время назад — поступила бы также. Мы с детства горой друг за друга. И папа потом, когда мамы отправились утешаться валерьянкой, обнял нас и подбодрил неожиданным: «Держитесь вместе и никогда не пропадёте». И мы держались. Даже когда новые увлечения и компании разводили нас в разные стороны. Ничто так не разделяет друзей детства, как новая взрослая жизнь и взрослые проблемы, но мы держались. Пока…
Я тихо хлюпнула носом. На танцполе образовалась вторая тень, обнимающая девицу-провокаторшу, и на мгновение, прищурившись, я рассмотрела. Упрямая зеленоглазая физиономия с резкими чертами, взъерошенные тёмные волосы и распущенный галстук. И почти вспомнила…
— Вась, я ведь тебя пригласить хотел.
— А почему не пригласил? — я обернулась. — Постеснялся, что ли? Чего? Дружить же не стеснялся.
— Дружить одно, — хмыкнул он. — А это, — и кивнул на танцпол, — другой уровень отношений.
— Ну и перешел бы. Кто мешал-то?
— Табличка на лбу «Не входи — убьёт!», — отшутился Валик.
Я оскорбленно фыркнула:
— Подумаешь, какой пугливый! Но не мне же первой… приглашать!.. И нашлись же те, кто рискнул со мной связаться, — взял бы с них пример!
— И где они, эти смельчаки? — спросил он едко. — И надолго их хватило?
Я взобралась с ногами стол и обняла колени. Вспоминать — так вспоминать… Хотя он и так всё знает. Сколько я на его плече ревела от обиды на судьбу…
— Первый два года продержался. В универе русский язык со всех драли так, что технари вешались. И этот… придумал выход. Как только на третий курс перешёл, где русского нет, сразу сбежал. Второй…
И сморщилась. Воспоминания были горькими и неприятными, но за них с блеском отомстили.
— Второй мечтал у папы диплом защитить и в исследовательский институт на работу просочиться. Через меня. Даже предложение сделал за неделю до защиты. Но папа сказал, что в жизни не встречал такого бездаря и лентяя, что ему стыдно видеть такого морального урода рядом с умницей-дочкой, и диплом зарубил. Поставил неуд, и «жених» слинял. Вместе с предложением. Потом ещё один был — Алька подсунула. Сбежал через неделю, когда я отказалась ему идеи для картин придумывать. А последний… почти прижился.
— Почти? — уточнил Валик ехидно. — Сколько раз ты его выгоняла?
— Не знаю, не считала, — я передёрнула плечами. — И не я выгоняла, а Баюн. Кот его сразу невзлюбил и начал гадить в обувь. А контакт с животным налаживать мы не стали, мы гордые, — я скривилась. — Да и жить было негде, а с мамой в коммуналке — стрёмно, — и тяжко вздохнула: — Короче, меня всегда использовали. И никто никогда не любил. И в школе — тоже. Сам же первым за сочинениями прибегал… Отсюда и табличка. Хватит.
— Так уж и никто? — судя по тону, сейчас заржёт. И заржёт обидно.
Я надулась. Так уж и никто, да. И я отвечала всем взаимностью.
— Потанцуем?
Из колонок уныло завывал шепелявый тип, вроде Шура. Я без колебаний приняла протянутую ладонь, теплую и почти человеческую.
— Не боишься? — спросил весело.
— Нет, — я легкомысленно обняла его за плечи.
— А ведь убить хотел.
