— Что я говорил? — торжествующе заметил Гуруджи. — Облака-то, между прочим, рассосались! — А давайте-ка теперь призовем сюда духов этой местности, и пусть нам расскажут, куда они дели художника Николая Мая?
— Отличная мысль! — радостно отозвалась Иванка, прихлебывая волшебный чай из трав Адама. — Мы их достанем!
Иванка, отставив кружку, пустилась в фантастический танец, как настоящая шаманка, выкрикивая слова заклинаний: «Мы заклинаем магические растения: красные растения, белые, коричневые и черные травы — все эти растения мы заклинаем! Воистину духи повелевают недугами. Травы, уходящие корнями в море, порождаемые землей, усыновленные небом!
Растения и травы небес. Вы изгоняете болезни и недуги, происходящие от греховности. Я взываю к стелющимся лозам и к растениям с пышной листвой. Эти травы даруют нам жизнь, они размножаются черенками, они сильны, у них мощные побеги.
О растения и травы! Вы могли бы спасти каждого страждущего! Я взываю к вам и умоляю вас, сделайте так, чтобы снадобье, которое я приготовила, принесло бы нам пользу, страждущим исцеление, помощь немощным!»
Лера только успевала подливать друзьям волшебный напиток, порхая между ними как экзотическая ночная бабочка в своих ярких разлетающихся шелковых одеждах из гастрольных саквояжей.
— Ты же не пила этого напитка? — удивился Валентин, видя, что Лера охвачена не меньшим весельем, чем и все они.
— Ох, ребята, я завожусь и без вашего зелья, — радостно прокричала она ему в ухо, стараясь перекричать камлания Иванки.
Гуруджи с энтузиазмом притоптывал ногами, в греческих сандалиях, и был при этом похож на дикого африканского воина на тропе войны. «Ему только копья не хватает», — подумал Валентин.
Напиток действительно бодрил, давая при этом ощущение приятной, слегка озорной эйфории.
Зажженные факелы, которыми они сейчас размахивали, — вычерчивали на вечернем небе яркие замысловатые иероглифы.
Распиравший их восторг спешил вылиться в танец, песню, или камлание. Валентин напряженно вспоминал, какие же танцы могли танцевать его славянские предки. Пока вспоминал, — ноги сами пустились в пляс, состоящий из длинных прыжков… Что-то подобное, видно, танцевали древние земледельцы на празднике урожая в конце лета.
Ветер трепал их волосы, пытался срывать одежду. Им казалось, что они в своем шаманском танце парят над землей, Тело казалось невесомым.
Наконец, устав от танца, Иванка вытащила из рюкзака свою овечью шкуру, легла посреди огненного круга, накрылась шкурой, как одеялом, и вскоре затихла под ней.
Валентин знал, что она припасла эту шкуру специально для магического обряда.
Из-под шкуры теперь только слышались ее заклинания:
«Вегале, Хамиката, Умса, Терата, Йэх, Дах…..».
Иванка заклинала, Лера кружилась вокруг нее и что-то громко напевала, Гуруджи мычал без слов, очевидно, вспоминая древнюю песню какого-то своего далекого предка-кроманьонца, Валентин опустился на колени в позе поклонения небесам, уткнулся лбом в листву и россыпь камней под ногами, и тоже затих, ощущая тепло древних камней, когда-то выброшенных мощным извержением вулкана из самых недр на поверхность земли.
«О, Господь Бесконечный, пошли мне Вдохновение Света Твоего, помоги раскрыть тайну, о которой я спрашиваю у Тебя, какова бы они ни была, помоги мне раскрыть ее с помощью Твоих святых служителей…». Валентин вслушивался в доносившиеся из-под овечьей шкуры слова, они превращались в невидимых вечерних шмелей и с легким жужжанием мимо ушей проносились, как отзвук невидимых реактивных самолетов, давно скрывшихся за горизонтом.
Иванка совсем затихла под курчавой овечьей шкурой.
Лера к этому времени тоже устала петь. Валдис присел на камень рядом. И Валентин тоже замер, вслушиваясь. Стояла полная тишина. Не та, городская, шумная, пыльная и суетливая, а — наполненная голосами (нет, даже, скорее, легким шепотом) стихий, говорящих тебе о чем-то: это было легкое шуршание волн, сползающих по каменистому пляжу обратно в море, перестук камешков, потрескивание веток в костре, шорох ветра, который треплет облака, словно ослабевшие паруса… Но в этой тишине чего-то не хватало. Валентин задумался. Да, весь вечер почему-то молчат птицы. И еще: не слышно сверчков, цикад, — к этим звукам они успели привыкнуть на Крите.
«Может, они всегда так ведут себя в полнолуние?» — подумал он. И вдруг что-то тяжелое, большое и мягкое, тяжело сопя, обрушилось на него. Валентин подскочил. Вокруг было темно, костры только что догорели. Валентин метнулся в сторону, стряхнул с себя это. В ответ на что, существо взвыло голосом Валдиса:
— Ой, мне кто-то в глаз засветил!
Сообразив, в чем дело и мгновенно успокоившись, Валентин, философски заметил:
— Это свет далекой звезды, брат мой.
