Добавлялось и еще одно. Ибн аль-Рашид был хозяином стола, и оскорбили не просто купцов, а людей, пришедших к нему в гости. Безропотно проглотить это означало не просто потерю чести, но и грозило немалыми убытками. Ведь промолчи араб, и подозрительный Исаак бен Рафаил тут же решит, что все это подстроено заранее, из чувства мести, а примирение и даже сама чрезвычайно выгодная сделка, которую араб только что с ним заключил, служили лишь прикрытием для изощренной пакости. А Ибн аль-Рашид хорошо помнил мудрую поговорку своего народа, гласящую, что нет человека глупее влюбленного еврея, нет человека хитрее жадного еврея и нет человека опаснее ненавидящего еврея.
Поначалу Исаак бен Рафаил действительно заподозрил нечто в этом духе, но, на счастье араба, среди слуг нашелся человек, который заявил, что видел двоих, лихо перепрыгнувших забор, огораживающий жилище купца. Мол, он не стал поднимать шума только потому, что вроде бы ничего не пропало, но теперь…
Путем дальнейших разбирательств и тщательного опроса очевидца удалось установить, во что были одеты коварные злоумышленники, после чего подозрение как раз и пало на княжеских дружинников из особой сотни воеводы, которые вот уже месяц щеголяли в особой одежде зеленого цвета с нашитыми на рукавах знаками в виде двух зигзагов молнии. А ближе к вечеру слуга-видок, который был немедля послан к дому, где те проживали, явился с докладом, что сумел их опознать.
Пришли оба купца к Константину не просто так, а с богатыми дарами.
Араб преподнес саблю из настоящего булата, с серебряной рукоятью, щедро усыпанной драгоценными камнями. Честно говоря, дарить ее купец очень не хотел, но не заступиться за гостя-еврея и трех своих единоверцев неминуемо означало переизбрание самого Ибн аль-Рашида с выгодного поста купеческого старшины. А так как ссориться с князем в планы араба тоже не входило, то непременно нужен был очень ценный подарок, дабы смягчить дерзость просьбы наказать своих воинов.
Исаак бен Рафаил, исходя из того, что он — лицо пострадавшее, отделался даром подешевле, вручив князю увесистый тюк добротной белой бумаги, в которой Константин продолжал нуждаться, поскольку ее фабричное производство в Рязани, в отличие от желтой, Минька пока так и не наладил.
Впрочем, радушный прием со стороны князя купцам был бы гарантирован, даже если бы оба пришли с пустыми руками. Что такое торговля и каким образом ее развитие благотворно сказывается как на повышении уровня жизни отдельных слоев граждан, так и на благосостоянии стран в целом, Константин накрепко запомнил еще на первом курсе пединститута, а эта парочка возглавляла две самые мощные и представительные купеческие общины.
К тому же Ибн аль-Рашид не просто руководил купеческой братией восточных торговцев в Рязани. Помимо этого он был старейшиной купцов всего Хорезма, и не было мощнее братства у торговцев, чем в этой неофициальной столице транзитной торговли на всем Востоке. Именно из него или через него безостановочно шли нескончаемые караваны в Индию, Монголию и Китай, а также в Багдад и Хамадан, в Нишапур и Мерв, в Бухару и Самарканд, в Шаш, Бинкет, Отрар, Тараз, Кулан и прочие города.
Добавлялось и еще одно немаловажное обстоятельство. Пока что солидная часть закупок осуществлялась самим Ибн аль-Рашидом и его купеческим братством не на самой Руси, а у ее восточных соседей — волжских булгар. Оттуда главным образом они вывозили практически всю пушнину, хмельные меда, рыбий клей и рыбий зуб[131], касторовое масло, воск и даже готовые свечи. Оттуда шли и лущеные орехи, и охотничьи птицы, и боевое оружие.
А вот в княжества Руси, где также имелась большая часть всех перечисленных товаров и в изрядном количестве, купеческий народ забредал неохотно, и виной тому были пошлины, которые каждый князь взимал с торгового люда. И добро бы, коли взимали их лишь рязанский, владимиро-суздальский, черниговский, киевский, смоленский и другие, то есть владетели солидных княжеств. Однако «отлить» из того же самого источника в собственную чашку норовил и каждый удельный князек, а это означало, что порой на протяжении двух-трех сотен верст за один и тот же товар приходилось раскошеливаться несколько раз. Стало быть, сплошной убыток, а для купчишки поменьше и вовсе разор.
Перебить эту торговлю, переманить основную массу торговцев с Булгара на Рязань — вот над чем ломал голову Константин. Кое-какие подвижки в этом деле, главным образом за счет личного общения, у него уже имелись, но этого было очень и очень мало. Предстояло сделать неизмеримо больше, и рязанский князь чрезвычайно дорожил расположением иноземных купцов, тем паче столь влиятельных. Посему и принимал он дорогих гостей со всем радушием.
