Начали визитеры, как и положено, согласно неписаным канонам восточной беседы, издалека, деликатно заметив, что в целом в этом году по отношению к купеческому сословию со стороны рязанских властей не в пример предыдущим летам уважения изрядно прибавилось. Опять же и пошлин с товаров взимают намного меньше, причем в одной лишь стольной Рязани. Ранее слыхали они, а ныне и сами убедились, что князь не только не дает в обиду торговых гостей, но и впрямую за них заступается, даже ежели оное идет в ущерб его боярам или не совпадает с интересами местного торгового люда.
За все это новому властителю земель низкий поклон.
«Ай да язык у Тимофея Малого», — подумал Константин, вспомнив свой самый первый княжий суд и несчастного маленького купчишку, в чью пользу он решил спорное дело. Заодно всплыл и еще один судебный процесс, где он и впрямь вынес приговор в пользу некоего купца из Мерва, хотя ответчиками выступали сразу двое местных торговцев. Правда, тогда Константин еще колебался — все-таки обвиняемые (они и впрямь поступили нечестно) свои, но затем отогнал прочь сомнения и заявил, что справедливость для него дороже всего.
Довольная улыбка, как ни старался князь подавить ее, предательски выползла наружу, но он, низко склонив голову, все-таки ухитрился скрыть ее от купцов, памятуя, что невозмутимость и отсутствие эмоций почитаются на Востоке за одну из главных добродетелей.
Однако после многочисленных пышных похвал последовал деликатный и робкий переход к сути дела, и радоваться стало нечему. Едва успев понять, в чем суть жалобы, князь властным жестом остановил речь купцов и, хлопнув в ладоши, повелел вынырнувшему из-за двери Епифану взять слугу-видока, с его помощью немедля разыскать двух весельчаков и доставить их сюда. Не успел, однако, стременной выйти, как тут же был возвращен и получил дополнительную задачу, дабы вместе с «шалунами» явился и воевода Вячеслав.
После того как купцы продолжили перечень своих жалоб, не собираясь ограничиваться единичным случаем, а жаждая вывалить все, что накипело, Константин успел пожалеть, что не приказал Епифану заодно сходить и за отцом Николаем. Пришлось сделать это позднее, когда верный стременной прибыл с великовозрастными озорниками Званко и Жданко, следом за которыми явился и настороженный Вячеслав.
Допрос обвиняемых много времени не занял — ни один даже и не подумал отпираться. А вот обсуждение предстоящего наказания… Оба купца, будто сговорившись, настоятельно просили выдать им дружинников головой, дабы иметь возможность самим покарать обидчиков.
Никакие объяснения и уговоры не действовали. К тому же приходилось убалтывать их в одиночку, так как помочь было некому — Коловрат, как на грех, находился в отъезде, а Вячеслав только угрюмо сопел и зло косился на окаянных торгашей, которые, по его непреложному мнению, раздували из мухи слона. Спасибо хоть на том, что мнение это он высказывал лишь своей мимикой, пусть и весьма красноречивой, но не прибегая к помощи слов.
Константину едва удалось шепнуть Вячеславу, чтобы тот обратил весь свой гнев и недовольство в другую сторону, после чего он во всеуслышание предложил воеводе высказаться, и тот не подкачал — громко орал на своих шалопаев, знатно хмурил брови и пообещал так «загрузить» обоих до зимы, что на всякие развлечения времени у них не останется вовсе.
Мол, дышать и то будут через раз.
Появившийся отец Николай, как ни удивительно это показалось Константину, был настроен значительно строже. Для начала влепив обоим озорникам по пять церковных нарядов вне очереди, то есть коленопреклоненное чтение всевозможных молитв каждую вечерню и суровый месячный пост, он приступил к воспитанию. Привыкшие видеть его совершенно иным, Званко и Жданко изрядно перепугались. До обоих наконец стало доходить, сколь велика, оказывается, их вина. А уж во время нравоучительной проповеди, последовавшей за взысканием, проникся и осознал всю серьезность происходящего даже Вячеслав.
— Нельзя плевать на иконы, даже если на них изображены чуждые твоему сердцу святые, — закончил проповедь священник.
После этого воевода, бросив тяжелый многообещающий взгляд на виновников, заверил князя, что решение взять этих воев в свою избранную сотню было с его стороны явной ошибкой и он подумает, как ее исправить, в самое ближайшее время.
И Званко, и Жданко, ожидавшие многого, но не такой тяжелой кары, не сговариваясь рухнули в ноги Константину.
— Не вели, княже, воеводе твоему из сотни своей изгоняти! — вопил Жданко.
— Каемся мы. Николи впредь такого не учиним, — вторил ему Званко.
— Сами зарекаемся и других остережем, — божился Жданко.
— Как хошь накажи, токмо у себя оставь, — это уже напрямую к воеводе обратился Званко.
— Оставь, Исусом Христом молим, — дрожал голос у Жданко, и по щекам здорового двадцатипятилетнего парня вдруг разом потекли слезы. Градом катились они, стекая к подбородку, но тот, не замечая их, по-прежнему продолжал с мольбой взирать на воеводу с князем.
