— Негоже, княже, когда на твово слугу верного прирок такой изречен. Я вой, а стало быть, и сам за себя могу постоять. Потому прошу тебя, княже, божий суд объявить.
Константин чуть помедлил, сурово взирая на Гремислава, которого он ранее уже дважды предупреждал, чтобы тот не зарывался, поскольку с каждым днем новоявленный боярин вел себя все наглее и наглее. Нет, речь не шла о том, чтобы в чем-то перечить князю или отказываться выполнять какие-либо распоряжения. Да и вообще, если не считать памятного совещания после зимней битвы под Коломной, больше он прилюдно с критикой не выступал.
Однако слухами земля полнится, так что до Константина долетело, как тот обращается со своими рабами, которые у Гремислава имелись. Освободить их из-под его власти прав у князя не было — все пятеро были не русичи, а мордва из пленных, а потому измываться над ними можно было практически безнаказанно, что тот и делал.
Вот касаемо их Константин и предупреждал Гремислава. Мол, не дело так уж лютовать, но тот всякий раз отговаривался, ссылаясь на дерзкое непослушание да нерадивость, которую он из них вышибает, а в последний раз нахально процитировал князю кусочек из Русской Правды:
— Аже кто убиет холопа, ни в нем, ни в робе виры нетути.
— Что же ты остановился? — озлился Константин. — Начал, так договаривай. — И сам продолжил цитату: — Но оже будет без вины убиен, то за холопа урок платити, а князю двенадцать гривен продаже.
— Так то ежели без вины, — упрямо проворчал Гремислав. — Ну уж коль на то пошло, то сыщу я тебе, княже, дюжину гривен, не сумлевайся, а покамест в мои дела не лезь. Службу я несу справно, а что до остального, то оно токмо мое и ничье боле.
И Константин осекся. Не получалось прижучить по закону. По справедливости — да, вот только нельзя было поступать вопреки Русской Правде, никак нельзя. Даже если жалко ежедневно избиваемых пленников, все равно создавать прецедент весьма опасно.
Зато теперь…
— Пущай там, на небесах, истину изрекут! — отчаянно выкрикнул Гремислав, видя княжеские колебания.
Константин перевел взгляд на Сильвестра.
— Имеет право, — почти беззвучно шепнул тот.
Константин нехотя кивнул, соглашаясь с судьей.
«Хоть он и сукин сын, — мелькнула у князя мысль, — но до недавнего времени был нашим сукиным сыном, поэтому придется пойти навстречу».
Гремислав довольно ухмыльнулся — он знал, зачем просит божьего суда. Навряд ли кто из простых селян или ремесленников сумел бы справиться с ним — что на мечах, что на секирах. За дружинников он тоже не беспокоился — пусть он и не был ни с кем в близких отношениях из-за своей нелюдимости и излишней жестокости, но все равно оставался для них своим, а старик-прончанин — чужаком.
Да и тягаться с ним даже лучшим из воинов Константина и впрямь было затруднительно. На рожон мог полезть разве что кто-то из новичков, которыми пополнили потери княжеской дружины после Коломны. Но тех воев насильнику бояться и вовсе не стоило. Им против Гремислава в бою один на один не выстоять и пары минут. Рванулся было Любим, горя желанием восстановить справедливость, но Константин со своего судейского кресла властно махнул рукой, чтобы парень отступил назад.
— Послуху не подобает свой меч вздымать, — пояснил он сумрачно.
Ободрившийся Гремислав, чувствуя, что он вот-вот одержит верх в этой судебной тяжбе, и горделиво поглядывая на угрюмо молчащую толпу — торопиться на верную смерть никто не отваживался, — еще раз громогласно повторил свой вызов:
— Готов с кем угодно в бою немедля сойтись!
— Нешто и впрямь татя верх будет? — сокрушенно вздохнул дед-прончанин, и скупая старческая слеза мутной каплей выкатилась у него из глаза, но в этот миг чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.
— Не горюй, старче, — пробасил пролезший из задних рядов огромный молодец.
— Юрко это по прозвищу Золото. Из новиков[154] он, — полетело по оживившейся толпе, а тот, бережно отодвинув старика в сторону, прямиком направился к Константину и низко склонился перед князем в поясном поклоне. Выпрямившись, он посопел, явно не зная, с чего начать, и наконец бухнул попросту:
— Я старику верю. И Любиму верю. А ентому злыдню, — он небрежно кивнул в сторону Гремислава, — ни на едину куну. И мыслится мне, что господь тож, поди, не слепой. Повели, княже, божий суд учать.
Константин мрачно посмотрел на Юрко. Парня было жалко. После того зимнего путешествия князь без колебаний принял его в дружину, но на поединок с таким опытным бывалым бойцом, как Гремислав, выходить ему еще рано — совсем необученный. Даже при всей своей неимоверной силе ему не выстоять, а на помощь небес, которая неожиданно явится парню во время поединка, Константин, в отличие от Юрко, не рассчитывал.
Однако надо было что-то решать, причем срочно.
«Какое же ему оружие порекомендовать, чтоб хоть как-то уравнять шансы?» — лихорадочно размышлял князь и вдруг вспомнил, что когда-то где-то что-то он то ли читал, то ли видел…
