Пришлось отложить судебное разбирательство на следующий день и попытаться в присутствии старого Сильвестра вытащить из парня правду. Однако тот упорно стоял на своем, не желая выдавать видока. Сознался он уже ближе к вечеру и то лишь после того, как князь пригрозил, что тогда отпустит насильника, оправдав его.
Попросив разговору с глазу на глаз, дружинник поведал ошеломленному Константину, что на самом деле подлинным видоком был… сам Гремислав, мысли которого он, Любим, слышал так ясно и четко, будто тот произносил их вслух.
Всего дружинник рассказывать не стал — поостерегся. Кто знает, что скажет рязанский князь по поводу берегини и разговора с нею Любима. Хорошо, если рукой махнет, а коли нет? Ведь как ни крути, а если исходить из слов священников, то и сама она — исчадие сатаны, и дар ее тоже нечистый.
К тому же молодой дружинник хорошо помнил, что стряслось в их Березовке три года назад со знахарем Пилипом, а ведь про него ходили одни только слухи, что он знается с нечистой силой. Слухи да сплетни — и ничего более. Но людям епископа Арсения вполне хватило и сплетен, чтобы упечь несчастного мужика в особую келью, специально предназначенную для еретиков. Ныне-то Любим успел узнать, что кельями эти каменные темницы под епископскими покоями только называются. В такой келье впору не в грехах каяться, а к смерти готовиться. И как знать — не сам ли князь Константин это разрешил. Березовка-то — сельцо княжое. Не посмели бы служки епископа без дозволения князя умыкнуть смерда.
Потому Любим решил чуток схитрить, поведав, что это началось во время тяжелой болезни, когда ему, хворому, явился во сне лучезарный всадник на белом коне и изрек, что в награду за тяжкое телесное испытание дарует он отроку чудный дар.
Правда, дружинник сразу понял, что князь ему не поверил. И дело было даже не в недоверчивости, явно сквозившей в его усмешливом взгляде, устремленном на Любима. Не-эт, тут все гораздо проще — он услышал, что Константин думает, вот и все. А услышав, тут же заторопился пояснить, что словцо «берестянка» вовсе не имечко ангела, как князь помыслил, и то, что он один раз назвал его «она», это он тоже того, просто оговорился с перепугу, да и прочее все не так, и вновь принялся пояснять, запутываясь еще больше.
— Понятно, — кивнул Константин. — Мысли ты читать и впрямь умеешь.
Отпустив парня, он призадумался. Проще всего было бы назавтра отправить Любима и Гремислава вместе с Сильвестром и десятком дружинников на место преступления, дабы ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в истинности слов видока и виновность одного из наиболее доверенных воев князя стала бы очевидной, ибо, сам того не подозревая, Гремислав очень точно подсказал бы Любиму, где произошло изнасилование.
Казалось бы, все, и по возвращении оттуда можно было бы смело выносить приговор, но дар даром, а будь он хоть трижды божественный, все равно Любим был один, а Русская Правда требовала семь послухов, не меньше.
Ляпнуть про его божественный дар во всеуслышание? Тогда да, поможет, но завтра же о юном дружиннике разлетятся слухи и сплетни, а такие способности лучше всего держать в тайне, ибо они втройне выгоднее, пока о них никому не известно. Эдакий козырь в рукаве.
Впрочем, даже для собственного блага Любиму о его загадочном даре тоже лучше помалкивать. Парень-то наивный, простодушный, мозгов хватило только-только, чтобы сплести невинную сказку, да и то он пару раз проговорился, назвав светлого ангела Берестянкой. Что-то не припоминал Константин таких имен в Библии. Кто на самом деле был — или была, как один разок ляпнул все тот же Любим, эта самая Берестянка, не суть важно, но коль дружинник обмолвился даже во время спокойной беседы тет-а-тет, то под более пристрастными расспросами божьих слуг непременно, сам того не желая, выдаст что-нибудь еще, и тоже резко не вписывающееся в первоначальную легенду.
Поэтому Константин, вновь велев позвать его к себе, дружелюбно осведомился:
— Теперь ты понял, что если начнешь рассказывать об этом кому другому, то… — А договаривать специально не стал, произнеся все остальное в мыслях.
Любим передернулся от мрачных перспектив, но ничего не ответил.
— Но если о твоем… гм-гм… божественном даре больше никто не узнает, то все в порядке, — пообещал князь. — Ты меня понял?
Любим молча кивнул.
— Вот и славно. — Отпустив парня, Константин опять призадумался.
Как ни крути, а получалось, что придется действовать строго по Русской Правде, которая, в случае если истец не отказывается от своих обвинений, предусматривала испытание железом, о чем князя уже предупредил старый Сильвестр. То есть выходило, что посылай не посылай, проверяй не проверяй, а все равно варварской проверки раскаленным металлом не избежать.
— Стало быть, железо, — вздохнул Константин, сидя на повторном заседании.
Но Гремислав, искоса бросив взгляд на натруженные руки старика, постарался обезопасить себя от такого риска[153]. Он выступил вперед и во всеуслышание объявил:
