«А мне-то и невдомек, почему он захотел именно возле Радунца жилье построить. Думал, из-за родства, все-таки двоюродный брат, а оказывается… — плавно текли его мысли, и вдруг вспыхнуло: — Стоп! Двоюродный брат. Как там Свято слав говорил? Радунец-то брат, а его сестра — нет. А может, и у меня такое же? Кто сказал, что Мстислава Удатного породила моя тетка Надежда Глебовна? Подумаешь, замуж за его отца вышла. Ну и что? А на самом деле мы с Удатным никакие не братья, потому что он родился от второй или третьей жены. Или наоборот — моя тетка вышла за Мстислава Ростиславича, когда у того уже подрастал сынишка, который будущий Удатный. Так-так…»
И тут же князю пришло на ум, что уж кому-кому, но старому Ратьше это должно быть известно точно, так что оставшуюся часть пути он отчаянно нахлестывал лошадь и молился в душе только об одном — успеть, застать воеводу в живых.
Успел, застал, да еще ухитрился попасть в самый разгар разразившегося в тереме Ратьши скандала. Оказывается, тот послал за князем не только для того, чтобы проститься, но и опасаясь, что его последняя просьба окажется неисполненной — очень уж она была необычной. Дело в том, что воевода пожелал, дабы весь похоронный обряд, включая и само погребение, был осуществлен не по христианско-византийскому обряду, но по исконному славянскому.
Об этом он и сказал священнику, пришедшему его исповедать и вытаращившему глаза от услышанного.
— Не хочу рая. Скучно мне там будет. Опять-таки, ежели не примут, что ж мне, до скончания веков в земле гнить? Нет уж, лучше костер. Коль Перун сочтет достойным, в ирии моей душе быть, а нет — пущай она по белу свету летает.
— Одумайся, раб божий! — орал и брызгал в исступлении слюной молодой отец Варфоломей, недавно принявший приход и не успевший привыкнуть к причудам воеводы. — Одумайся! — И он судорожно затряс перед умирающим своим тяжелым крестом. — Покайся, и господь простит тебя.
— А меня не за что прощать, — строго ответствовал Ратьша. — Всю жизнь князю Владимиру Глебовичу верно служил. Да и последний его завет верой-правдой сполнил — сына его вырастил, сберег. — И воевода, довольно заулыбавшись появившемуся в его опочивальне Константину, горделиво заявил священнику: — Эвон он у меня ныне каков! Мыслю я, что ныне сыщется на Руси не много князей, кои надменным владимирцам столь славную трепку учинили бы. На таковское рази что один Мстислав Удатный и сподобился, да и то лишь потому, что он тоже наших рязанских кровей.
«Вот тебе и Надежда Глебовна», — помрачнел Константин.
— А ты чего ныне такой смурной? — не укрылась от воеводы резкая перемена княжеского настроения, и он озабоченно спросил: — Али сызнова ентот забияка недоброе умыслил?
Константин открыл было рот, дабы пояснить, что от сожженной Рязани, благо Ратьша ее не видел в нынешнем виде, не только посмурнеешь, но и… Однако вовремя обратил внимание, как старательно покашливает один из старых соратников воеводы, стоящий подле изголовья умирающего, а второй и вовсе, умоляюще глядя на князя, заговорщически прижимает палец к губам.
«Не иначе как он еще ничего не знает, — дошло до Константина. — Видать, берегут старика его соратники от злых вестей, чтоб перед смертью не омрачить воеводу. Ну что ж, так оно даже лучше. Жаль только, что Мстислав — мой брат, хотя и тут спорно. Может, Ратьша просто не знает всех подробностей».
— Ну и как тут не посмурнеть при виде старого вояки, который вместо того, чтобы скакать впереди дружины на своем белом жеребце, лежит в постели и даже не может найти в себе сил подняться и обнять своего князя, — пояснил Константин. — А забияке, даже если бы он чего и умышлял, мы живо холку намылим. Только на сей раз ему от меня живым не уйти, — пообещал князь как можно беззаботнее.
— Славно сказываешь, — одобрил воевода и, весело подмигнув своему питомцу, требовательно протянул руку по направлению к одному из стариков-дружинников. — Дай-ка мне там настой, что Всевед подарил. Ныне его черед пришел.
Константин насторожился. Увы, но что это был за настой, он узнал только после того, как Ратьша его уже выпил. Оказывается, когда Доброгнева, присланная к воеводе княжеским тезкой, уже собралась уезжать, Ратьша обратился к ней с вопросом, сколько ему осталось жить. Та неопределенно пожала плечами, неуверенно протянув насчет пары месяцев. Воевода не унимался, осведомившись о том, будет ли он перед кончиной в здравом уме, дабы достойно попрощаться со всеми, включая князя. И вновь Доброгнева не сказала ничего конкретного.
— Негоже, — проворчал Ратьша и попросил ее о настое, который в нужный час придаст ему сил.
— Он их придаст, токмо спалит все враз, — пояснила Доброгнева. — Был бы ты здрав, куда ни шло, а у болящего их вовсе не останется. Не след мне таковское питье готовить.
