А вот Всевед, к которому Ратьша сразу же отправил одного из своих старых соратников, настой дал, понимая, как не хочется бывшему лихому вояке осознавать перед кончиной свою беспомощность. Правда, предупредил об опасности, повторив слова лекарки о том, что настой, приведя болящего в сознание и придав ему бодрости, дотла выжжет остатки его сил, после чего конец старика неминуем.
— Напрасно ты поспешил, — попрекнул его Константин. — Глядишь, еще бы несколько дней протянул, а так…
— Может, и протянул бы, — согласился воевода. — Токмо уж больно я умаялся с ентим. — И он кивнул на священника, пожаловавшись: — То сказывал, что воля умирающего яко закон, поэтому, ежели я велю чего церкви отдать, хватит и изустного повеления при двух видоках, а едва о костре речь зашла, так он на дыбки встал, ровно коняка норовистая. А ныне у меня, княже, силушка не та, чтоб ему уздой губищу разодрать. Вои же мои, боюсь, с ним не управятся. К тому ж я и тебя дождался, чтоб проститься, так чего тянуть? А что в грехах толком не исповедался, то пустяшное, да и нет их за мной, особых-то.
— Как это нет?! — возмутился отец Варфоломей, судя по воинственному виду вполне передохнувший и готовый к новым дебатам. — Опомнись, раб божий! Их у тебя видимо-невидимо!
— Главных нет, — хладнокровно пояснил Ратьша. — Вот и князь подтвердит, что я не брешу. В бой ходил — спины ворогу николи не показывал, дружины вел — победы Перун дарил. И не раб я вовсе, а вольный человек.
— Одумайся, червь земной! — взвизгнул священник.
— Видал? — обескураженно развел руками Ратьша, обращаясь к Константину.
Вообще-то, судя по всему, воеводе и впрямь стало значительно лучше. Настой не подвел. Остатки сил, которые до того таились в укромных уголках его тела, вдруг разом высвободились, и старик даже смог самостоятельно приподняться и усесться на своей постели, властным жестом отвергнув помощь своих соратников, кинувшихся к нему.
— Хошь перед смертью первый раз за последний месяцок, а сам сел, — гордясь своим маленьким достижением, пояснил воевода Константину и, повернувшись к священнику, с вызовом заметил ему: — Брешешь, поп! По себе не равняй! Я не червь, но воин земли рязанской.
— Ты прах греховный! Ты хуже раба!
— Сказано тебе — по себе всех не суди! — прогремел глас воеводы.
Старые ратники, раскрыв рот, завороженно уставились на него. Наверное, именно так созывал Ратьша их на битву, увлекая за собой. Недаром они расправили плечи, и в их усталых выцветших глазах вновь загорелся боевой огонек.
— Ты, может, и впрямь раб, а я так рабом себя не числю, ибо внук Сварога, Перуна и Даждьбога. Да и князь мой, ведаю, из их потомков.
Отец Варфоломей, опешив, вопросительно уставился на Константина, молчаливо требуя его поддержки и опровержения сказанного Ратьшей. Князь несколько виновато улыбнулся разъяренному священнику, красноречиво давая понять, что у него конечно же на груди имеется крест, но все равно он ничего отрицать не собирается. И вообще, не стоит мешать умирающему. Пусть что хочет, то и говорит — разве в этом дело?
Однако не тут-то было. Ощущение, что он остался один на один аж с четырьмя язычниками сразу, не иначе как еще сильнее вдохновило отца Варфоломея, и он с новой силой завопил:
— Гореть тебе в геенне огненной! Жарить тебя будут черти на сковородке раскаленной, топить в смоле кипящей, стонать тебе от боли и вечных мук в преисподней, — злорадно предрек он.
— Ну и зверь же твой бог, — осуждающе мотнул головой Ратьша. — Нам, русичам, такой и даром не нужен. А что до чертей, — он задорно подмигнул своим верным рубакам, а заодно и князю, — так енто мы ишшо поглядим, кто из нас осилит. Как бы я кого из них заместо себя на ту сковороду голым задом не усадил — чай, меч-то со мной будет. А теперь иди, поп, прочь — скучно мне от твоих глупых речей. Уйди и не смерди здесь своим ладаном, ибо крест я хоть и нашивал, но в битвах и сечах куда боле доверял Перуну, нежели Христу. — И он властно распорядился, отдав команду старым соратникам: — Ну-ка, выведите его, покамест я вовсе не осерчал.
— Дак енто что же они?! — глядя на князя, плачуще взмолился священник, оттесняемый из опочивальни верными дружинниками. — Княже, да хоть ты им скажи. Не дозволяй оставить грешную душу в тяжком заблуждении!
— Скажу, — успокаивающе кивнул Константин, выходя следом за ними. — Непременно скажу. Но и ты пойми: воля умирающего свята. Если говорит уйти — не перечь. — И он коротко распорядился: — Стоять у дверей и никого не пускать.
— Дак как же?! — попробовал еще разок возмутиться отец Варфоломей. — А исповедь? Он же так и помрет, ни в чем не раскаявшись.
Константин вздохнул. Делать нечего, надо соблюдать политес — не ругаться же ему со слугами божьими. И он деликатно заметил, что, как ему кажется, богу на небесах гораздо виднее, и если всевышний пожелает, то и за краткий миг сумеет вразумить воеводу, заодно дав ему и время, необходимое для покаяния.
— А ежели не будет у него оного времени? — промямлил священник. — Али я не подоспею его выслушать да отпустить грехи, тогда как?
