— А ты слюнтяй, сопля, нюня, трус и рохля, — не остался в долгу вконец разошедшийся отец Николай. — А еще и тупица безмозглая, — тут же внес он красноречивое дополнение в и без того емкую княжескую характеристику. — Сказано в Писании: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам».
— Так я и искал, и просил, и стучал, — сунулся было Константин, но разъяренного священника остановить было уже нельзя.
— Значит, плохо искал, мало просил, тихо стучал, — обрезал он князя. — А Исус заповедовал понастойчивее быть, понастойчивее, дубина ты стоеросовая.
Голос священника гремел по всей трапезной. Раскрасневшись от гнева, он так и сыпал обвинение за обвинением, упрекая Константина в слюнтяйстве и малодушии. Правда, длилось это недолго, всего несколько минут, после чего отец Николай как-то сразу резко сбавил обороты и равнодушно заметил, подводя итог:
— Да что я тут тебе объясняю. Толку-то. Тебе, поди, хоть десять раз одно и то же повторяй, а проку все одно не будет. Так ты, учителишка негодный и человечишко задрипанный. Людей только жалко, кои в тебя уверовали. Тоже мне, божий заступник нашелся, — пренебрежительно махнул рукой он. — Засранец ты сопливый и все тут. — Он почесал в затылке и, вспомнив любимое выражение дружинника Юрко, которое ему не раз доводилось слышать, добавил: — И еще пирожок без никто.
— Ну, батя, не ожидал я от тебя такого, — обрел наконец дар речи Константин. — От кого, от кого, но от тебя… — И вновь умолк, не зная, что сказать, и продолжая растерянно разглядывать спину отвернувшегося от него отца Николая.
— А ты думал, я тут сюсюкать с тобой буду? Конфеткой сладенькой угощу, слезки вытру? Счас, — сердито огрызнулся священник, даже не посчитав нужным поворачиваться к князю. Продолжая вращать в руках злосчастное яблоко, он не переставал ворчать, начав почему-то обращаться к князю уж в третьем лице, а себя горделиво именуя во множественном: — Он думал, что мы возле него прыгать начнем дружно, хороводы водить. Он, значится, решил, что мы от таких его слов в наш адрес сразу же растаем. Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. А вот это он от нас не видал? — И отец Николай, по-прежнему не соизволив повернуться, небрежно показал князю, вконец обалдевшему от столь хамского поведения тихого и доброго священника, здоровенный кукиш, ехидно поведя им над левым плечом из стороны в сторону, словно давая возможность со всех сторон полюбоваться этим произведением искусства.
Дуля, сноровисто слепленная отцом Николаем, и впрямь была славная и увесистая, поскольку материал — то бишь широкая крестьянская ладонь с заскорузлыми мозолями — на нее пошел добротный и в большом количестве.
— Мы-то как раз из тех петухов, которые хоть и не жареные, а в задницу клюнуть запросто сумеют. А коли надо, то и по роже леща отвесим. — И тут же уточнил, очевидно опасаясь, что последний намек выглядит слишком обще: — По сопливой, слезливой, бородатой роже. Княжеской, — чуть подумав, окончательно расставил он все точки над «i» и умолк.
Наступила тишина.
«А ведь ему, пожалуй, больше всех из нас достается, — неожиданно подумал Константин. — Мы хоть с живыми дело имеем, а у него сплошь отпевания покойников да соборования умирающих».
И даже та небольшая обида за не совсем справедливую, грубоватую, а в некоторых местах и вовсе хамскую отповедь, которой его всего несколько минут назад угостил отец Николай, куда-то бесследно исчезла, уступив место острой щемящей жалости. Константин вышел из-за стола, пересел на лавку рядом со священником, выдержал из деликатности минутную паузу и, легонько толкнув его в бок, просительно произнес:
— Отче, не сердись, а?
— На дураков грех сердиться, — буркнул отец Николай, добродушно добавив: — Только ты-то ведь не дурак, а?
— Не дурак, — миролюбиво согласился Константин и жалобным голосом заметил, пытаясь хоть как-то оправдаться: — Ну могу я позволить себе хоть разочек дать расслабиться? Кому ж еще и поплакаться в жилетку, ой, то есть в рясу, как не своему духовному отцу?
— Скажите пожалуйста, — всплеснул руками священник. — Поплакаться ему захотелось. Чай, у меня ряса, а не носовой платок. Ты бы еще высморкался в меня, сиротинушка горемычная. Я тебе что, барышня-наперсница? Я твой духовный исповедник, — назидательно поднял он вверх палец. — Посему и ты должен вести себя соответственно не только моему рангу, но и своему княжескому.
— Ну всего-то один раз, в кои веки, имею я право? — слезливо протянул Константин.
— Нет, не имеешь, — отрубил отец Николай. — Это смерд убогий, кой работой непосильной изнурен, позволить себе может, или мастеровой какой — ему тоже дозволено. А ты же кня-а-азь, — с укоризной протянул он.
— Да какой я князь, — печально махнул рукой Константин. — Я и впрямь, наверное, учителишка негодный и человечишко задрипанный. Плюс засранец сопливый и пирожок без никто, — вовремя вспомнил он концовку своей характеристики.
— Ты забыл сказать — и еще злопамятный, — добавил священник, поинтересовавшись: — Ты теперь поди лет десять мне эти слова вспоминать будешь али поболе?
