— И впрямь надобно нам так посидеть, покамест ночи еще не холодные. Опять же там река, тишина, небо со звездами — на благость вечную хоть полюбуемся, а дела мирские за вечер никуда от нас не денутся, — рассудительно заметил он, но сразу же предупредил Константина: — Только особого веселья не жди, ибо с душой не совладать. А вот посидеть слегка, на костер полюбоваться, медку малость испить под добрую закуску — оно всем на пользу пойдет. Да и выговориться кое-кому не помешает, — добавил отец Николай, выразительно глядя на Вячеслава.
Особого веселья и впрямь не получилось. Впрочем, не особого тоже. А чего веселиться-то, когда возвращались в Рязань как герои, а приехали на пепелище. Лихо приложила их судьба мордой в грязь, ничего не скажешь. Утирайся теперь, княже, отмывайся, коль сумеешь, воевода.
Минька-то вроде бы отличился совсем в хорошем смысле — как-никак именно его выдвиженец, который оставался на Ожске, не только ничего не похерил, а, напротив, еще и спас город, а кроме того, не допустил, чтобы Гремислав прихватил со склада гранаты и порох. Но уж больно близко по молодости лет ему легла на душу трагедия Рязани.
Отец же Николай хоть за свою прожитую полусотню и насмотрелся всякого, но такой массовой гибели людей видеть ему ни разу не доводилось. Опять же и сердце у него всегда было жалостливое и отзывчивое к чужому горю.
Словом, с шутками да весельем не очень-то. Правда, когда тяпнули по третьей чарке медку — а емкость у питейных посудин ненамного меньше граненого стакана, — хоть малость отлегло от души. Не совсем, конечно, но и на том спасибо.
— Назад хочу, — первым поднял сокровенную и находящуюся под негласным запретом тему возвращения Вячеслав. — Не могу я здесь больше. Стыдно людям в глаза смотреть. Все время такое ощущение, что мне вслед все плюются.
— И я тоже, — поддержал его Минька. — Полжизни бы отдал, чтобы снова в своем НИИ оказаться: тишина, покой и… никаких покойников.
— Да-а, пусть и немой укор на лицах, а все равно чувствуется. Спасибо, что хоть в открытую не спрашивают: где ж ты был, княже, почто не уберег? — внес свою лепту и Константин.
— Они так на всех глядят, кто о ту пору во граде не был, — дипломатично заметил отец Николай. — Может, в чем-то и был твой недосмотр, княже, да и твой, воевода. К тому ж, как на грех, и Ратьша упокоился, царствие ему небесное, — перекрестился он. — Однако мыслю я так, что это в назидание нам господь послал, чтоб не возгордились чрезмерно. Сами, поди, помните, какими гоголями в Ряжске возводимом стояли да как чванились.
— А тем кто погиб и кому он такой ад при жизни устроил, — в наказание? — усомнился Вячеслав.
— Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо он создал все для бытия, и все в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле, — кротко ответствовал священник. — А может, как знать, вразумление это и испытание нам… — задумчиво протянул он.
— Хорошо вразумление, — хмуро откликнулся Минька.
— Блажен человек, которого вразумляет бог, и потому наказания вседержителева не отвергай, ибо он причиняет раны и сам обвязывает их; он поражает, и его же руки врачуют.
— Не видел я, чтоб он кого-то врачевал. Одна Доброгнева, бедненькая, только и шуршит, — вновь не согласился изобретатель.
— И что-то больно много испытаний сразу навалилось, — мрачно добавил Константин. — Сперва Ярослав, потом Гремислав. У спортсменов и то передышки бывают, а тут…
— Ему виднее, — пожал плечами священник. — Стало быть, верует он в нас, что сможем, выдержим. У меня ведь тоже с этими домовинами да отпеваниями не нервы, а сплошные тряпки стали. Иной раз зайдешь в алтарную комнату за святыми дарами и чувствуешь, что нет больше сил, кончились, а потом толкнешь себя в бок — мол, надо, — глядь и появились. Вернуться, конечно, хорошо бы, кто ж тут спорит. От этого никто бы из нас не отказался, но и это не нам решать. Так что ни к чему травить душу да рассуждать о несбыточном. Придет срок — вернет, не сомневайтесь.
— Поскорей бы, — мечтательно вздохнул Вячеслав.
— Только через восемь лет, если исходить из возрастных критериев, — печально заметил Минька, с тоской заглядывая в свой пустой кубок. Из педагогических соображений — малец же еще годами — ему спиртное урезали, ограничив до одной посудины.
— Восемь с половиной, — уточнил Константин. — Ладно, давай еще плесну. — И, смилостивившись над изобретателем, щедрой рукой налил до половины.
— Губишь гения, топишь в алкоголе, — проворчал Вячеслав, пытаясь сменить грустную тему и взбодрить народ незатейливой шуткой. — А потом удивляются — и почему на Руси что ни талант, то алкаш? Да потому, что их родной князь с малолетства спаивает.
— Так я немного, — повинился Константин и предложил: — Давай и тебе налью.
