Под конец, благо, что в светлице, кроме них, никого не было, они уже безо всякого стеснения орали друг на друга, отстаивая каждый свою точку зрения.
— Случись что с тобой, кому дальше продолжать начатое?! — гневно ревел Вячеслав. — О сыне не думаешь, о будущем всей Руси подумай!
— Думаю, но трусом быть не желаю! — огрызался Константин. — Сам себя в пекло суешь, под основной удар, а меня к бабушке за печку прячешь?!
— Я исхожу из целесообразности. Ну не гожусь я на роль Боброка, никак не гожусь. Выдержки не хватит. Максимум, на кого потяну, так это на Владимира Серпуховского, а для этой должности у тебя твой тезка имеется.
— Куликово поле вспомнил?! — не сдавался Константин. — Так там Дмитрий Донской, отдав свою одежу княжескую, вместе с простыми ратниками головного полка основной удар татарский на себя принял, а не отсиживался в кустах или, как я, не прятался в высокой башне за крепкими стенами. Это ж стыдобища! Как мне потом людям в глаза смотреть?!
— Ну и дурак твой Дмитрий! Самый настоящий дебил! — вынес безапелляционный приговор Вячеслав. — Настоящие полководцы так себя никогда не ведут. А что касаемо стыдобищи, так Чингисхан, когда страны завоевывал, за боевыми действиями своей конницы всегда наблюдал издали, а почет среди своих степняков имел о-го-го.
— Но я-то не Чингисхан и не Боброк! Как я узнаю, что пора? А если потороплюсь или запоздаю?
— Ты не узнаешь — ты почуешь, — уверял Вячеслав.
— Уж если кто и почует, так это Ратьша — все-таки опыт. К тому же он номинальный верховный воевода, вот ему и карты в руки.
— Это он по годам старик, а душой до сих пор кипяток, — с ходу отверг Вячеслав очередное предложение друга. — Ты с ним на мордву не хаживал, а я помню. Нельзя его — обязательно слишком рано команду отдаст, а тут поспешить — все загубить.
Завершился же спор не совсем обычно. Исчерпав все свои доводы, Вячеслав резко утих, оборвав себя на полуслове. От неожиданности смолк и Константин. Выдержав небольшую паузу, воевода решительно тряхнул головой и… бухнулся перед князем на колени.
— Ни перед кем в жизни так не стоял, а перед тобой встал, — срывающимся от волнения голосом произнес он. — Не за себя прошу, за Русь: останься в башне. Я этот условный сигнал могу доверить только тебе, потому что уверен — не ошибешься.
— Да черт с тобой, останусь, — опешив от неожиданного зрелища, в сердцах махнул рукой Константин, попросив: — Да встань ты, дубина упрямая, а то, не дай бог, войдет кто-нибудь.
Повторять не понадобилось. Тут же бодро вскочивший с колен и сразу повеселевший верховный воевода, на минуту преобразившись в веселого спецназовца Славку, нравоучительно заметил:
— Черт — он против меня драться станет. А со мной будет великая и могучая дружина славного рязанского князя Константина. — После чего он весело хлопнул друга по плечу и бодро предложил: — А не накатить ли нам по соточке в качестве мировой, дабы окончательно закрепить наше общее, единодушное решение?
Накатили, конечно…
А что касаемо Ратьши, то Вячеслав оказался прав на все сто. Старый воевода успевал не только комментировать происходящее на поле боя, но и несколько раз попытался поторопить своего питомца, вновь, на сей раз уже не стесняясь и монаха, поминая его княжье имя:
— Пора, Ярослав Владимирович, давай!
— Рано, — кусая от волнения губы, отвечал князь. — Пусть завязнут.
— Да где ж?! Самое то! — возмущенно рычал Ратьша, но послушно умолкал, однако терпения ему хватало на минуту, а то и меньше, и он вновь подавал голос: — Увязли уже! Неужто сам не зришь?!
— Увязли, да не завязли, — цедил сквозь зубы Константин, начавший колебаться — а может, и в самом деле пора.
— Все! Упустили миг! — еще через минуту горестно взвыл Ратьша. — Зри, яко они взад попятились. Сказывал же тебе, не сажай пешцев на коней, проку не будет. А теперь и ополчению нипочем не выстоять. Опоздали.
— Да нет, теперь как раз пора, — возразил Константин и, верша судьбу всей битвы, высунув из узкой бойницы башни руку, взмахнул зажатым в ней большим алым куском ткани. А затем еще раз. И еще. Чтоб наверняка увидели…
Впрочем, это уже было лишним — взоры доброй половины дружинников, скучившихся за коломенскими стенами, и без того были устремлены на башню, так что вполне хватило и первого раза.
Две сотни, оставленные охранять обоз, такого оборота событий не ожидали. Однако, пока крепость исторгала из своего чрева все новых и новых дружинников, те редкие единицы, которые на совесть исполняли приказ бдить за Коломной, успели упредить своих товарищей. При виде столь могучего отряда числом в семьсот человек ратники тут же впали в уныние, но белый как снег боярин Творимир попытался как мог ободрить вверенных его попечению людей, что ему отчасти удалось, и они изготовились к бою. Да и некуда им было деваться — разве что продать свою жизнь как можно дороже.
