За такую разумную инициативу по личному повелению самого князя, приказавшего узнать имя ратника, сумевшего предотвратить едва не начавшееся заново кровопролитие, награжден был Любим сверх всяких ожиданий. Получил он помимо своих трех долей, кои причитались ему из добычи как полусотнику, добрую коняку да еще десять гривенок серебром.
— Ежели бы я жизнь каждого из своих воев всего одной гривной оценил, — сказал князь, улыбаясь и чуть ли не насильно всовывая в руки Любима приятно тяжелую калиту, — и то я на этом обозе не менее полусотни потерял бы. Так что я, как гость оборотистый, благодаря тебе пятикратный прибыток получил. К тому же я обученных ратников много дороже ценю, вот и считай. Должен ведь я хоть малой частью этой прибыли с тобой поделиться, как мыслишь?
Но дороже всего для Любима оказались даже не эти десять гривенок, хотя и они, конечно, в хозяйстве лишними не станут. Как солидный довесок к тугой калите, напоследок удостоился он зачисления в княжескую дружину.
Не остался без награды и его бывший полусотник. Князь, узнав, что воин, стоящий перед ним, сам из «осенников», всего четыре месяца назад как взятый в ополчение из деревни Березовки, без лишних слов повелел наградить также и того, кто за такое краткое для учения время сумел сотворить из деревенского парня настоящего воя. Смущенному и растроганному донельзя Пелею тоже досталась не менее тяжелая калита с гривнами и крепкие княжеские объятия.
— Сам на вес золота и воев мне таких же поставил. За это, подойдя ко мне сотником, в строй ратный тысяцким воротишься, — улыбнулся Константин и добавил слегка расстроенно: — Жаль, что в дружину взять тебя нельзя, ибо ты, оказывается… — Тут князь произнес какое-то мудреное слово, что-то вроде «пе», потом «да», и заканчивалось оно, кажется, «гог».
Такого ни Любим, ни Пелей ни разу ранее не слыхивали. Разве что вроде бы поп в церкви что-то там сказывал про дикие народы — гог и магог. Но коли князь сказал, что жалует Пелея в тысяцкие, стало быть, и слово это плохим быть просто не могло.
«Самых красивых лент накуплю, — твердо решил Любим, направляясь на новую службу в Рязань, уже будучи полноправным членом княжеской дружины. — Сколько бы мне это ни стоило. А еще колты из золота и гашник[93] витой, и все это Берестянке свезу. Чтоб самой нарядной из всех своих сестер-берегинь была. А я-то, дурень, поначалу хотел было просить, чтобы она назад свой дар забрала, ан вона как вышло. Ну ничего. Приеду, на все руки-ветви ленты навяжу, на ствол гашник, а на самый верх колты примощу. А потом поклонюсь в пояс до земли и скажу: «Благодарствую тебе, Берестянка!»
