– Самое прямое, девочка. И вот воцарился мир, не считая происходящего за океаном Арит; народ радостно приветствовал его, куда бы он ни пришел, – видишь ли, люди и в самом деле любили его; при всем том человеком король был суровым, но его жестокость не распространялась на простой народ, – ну вот он и решил, что самое время построить для себя столицу. Новый город, не связанный в памяти людской ни с какими старыми деяниями, или распрями, или соперничеством. Здесь он и стал возводить ее, в самом центре страны, ограниченной морями, Пустыней и Запустением. Здесь, куда ни одна Айз Седай никогда не придет по доброй воле и где, окажись она тут, не сможет воспользоваться Силой. Столица, из рук которой однажды все страны получили бы мир и правосудие. Когда было заявлено о строительстве столицы, простой люд пожертвовал достаточно денег, чтобы воздвигнуть королю памятник. Большинство людей взирало на него как на стоящего лишь ступенькой ниже Создателя. Чуть ниже. За пять лет памятник высекли и установили. Статуя самого Ястребиного Крыла в сотню раз выше человека. Ее поставили вот здесь, и вокруг нее должен был встать город.
– Тут же нет и не было никакого города, – насмешливо заметила Эгвейн. – Если б он был, от него что-нибудь да осталось бы. Хоть что-то.
– И в самом деле не было. Артур Ястребиное Крыло умер в тот самый день, когда статуя была завершена, а его сыновья и остальные родичи сражались за то, кто из них воссядет на трон Ястребиного Крыла. Одиноко возвышалась статуя посреди этих холмов. Сыновья, племянники, кузены короля умерли, и последние из рода Ястребиного Крыла сгинули с лика земли, – не считая, может, тех, кто отправился через океан Арит. Были те, кто, если б мог, стер бы даже саму память о нем. Книги сжигали только из-за того, что в них упоминалось его имя. Под конец от него не осталось ничего, кроме сказаний, причем по большей части – неверных. Вот к чему пришла его слава.
Разумеется, сражения не прекратились из-за того, что Ястребиное Крыло и его родичи умерли. Ведь еще оставался трон, за который стоило сражаться и который нужно завоевать, и всякий лорд и леди, кто мог набрать солдат, стремились заполучить его. Таким было начало Столетней войны. На самом деле длилась она сто двадцать три года, и правду о большей части событий той поры унесло вместе с дымом пылающих городов. Многие захватили часть страны, но никто не захватил ее всю целиком, и в какой-то из тех годов статуя была повержена. Может быть, они не вынесли сравнения себя с ним.
– Сначала вы говорили так, будто презираете его, – сказала Эгвейн, – а теперь – так, будто восхищаетесь им.
Илайас повернулся и в упор посмотрел на девушку немигающим взглядом.
– Приготовьте себе еще немного чаю, если хотите. До темноты я должен загасить костер.
Теперь Перрин ясно различал глаз даже в меркнущем свете дня. Он был больше человеческой головы и от теней, упавших на него, казался похожим на глаз ворона – жестокий, черный, безжалостный. Перрину почему-то совсем расхотелось ночевать в этом месте.
Эгвейн сидела у костра, рассматривая обломок статуи, а Перрин спустился к озерцу, чтобы побыть одному. День угасал, и с востока уже налетал ночной ветер, рябью пробегая по воде. Юноша вынул топор из петли на поясе и задумчиво вертел его в руках. Рукоять из ясеневого дерева, длиной с руку, гладкая и прохладная на ощупь. Он ненавидел его. При мысли о том, как он гордился топором дома, в Эмондовом Лугу, Перрина охватил жгучий стыд. Он им так гордился – до того, как узнал, что готов был совершить им.
– Ты так сильно ее ненавидишь? – раздался позади юноши голос Илайаса.
Вздрогнув, Перрин вскочил и уже поднял было топор, но разглядел говорившего.
– Вы можете?.. Вы тоже можете читать мои мысли? Как волки?
Илайас склонил голову набок и насмешливо оглядел юношу.
– Парень, даже слепому под силу прочесть их по твоему лицу. Ладно, выкладывай. Ты ненавидишь девушку? Презираешь ее? Так ведь? Ты был готов убить ее из-за того, что не терпишь ее, из-за того, что она вечно делает из тебя козла отпущения, взваливает на тебя все по-своему, разными женскими способами.
– Эгвейн никогда в жизни ни на кого ничего не взваливала, – возразил Перрин. – Что должна, она всегда делает, а не перекладывает на других. Я не презираю ее, я люблю ее. – Он кинул на Илайаса острый взгляд, дабы тому не вздумалось рассмеяться. – Нет, совсем не это. Я не хочу сказать, что она мне как сестра, но она и Ранд… Кровь и пепел! Если бы вороны настигли нас… Если б… Я не знаю.
– Да нет, знаешь. Если б у нее был выбор, как ей умирать, что она, по-твоему, выбрала бы? Один хороший удар твоего топора или то, как погибали звери, которых мы сегодня видели? Я знаю, что выбрал бы я.
