Перрин видел все сразу с разных мест. Он притаился на склоне холма вместе с Эгвейн, следя за движущимися во тьме факелами-светляками, и мысленно бежал в ночи вместе с Пестрой, и с Ветром, и с Прыгуном. Волки были слишком изранены воронами, чтобы бежать быстро или далеко, поэтому они стремились отогнать людей из сумрака, вытеснить их под защиту огней. В конце концов, когда в ночи бродят волки, люди всегда ищут безопасности у огня. Некоторые верховые вели в поводу лошадей без седоков; животные пронзительно ржали и вставали на дыбы, дико выкатывая глаза, храпя и вырывая поводья из рук, и разбегались во все стороны, когда среди них метались серые фигуры. Лошади под всадниками тоже громко ржали, когда из темноты вылетали серые тени, острые клыки рвали им сухожилия, порой и всадники тоже кричали – перед тем, как челюсти вгрызались им в горло. Илайас был там же, различимый еще более смутно, крадущийся в ночи со своим длинным кинжалом, – двуногий волк с одним острым стальным клыком. Крики все чаще переходили в проклятия, но никто и не думал отказываться от поисков. Вдруг Перрин понял, что люди с факелами следуют какому-то плану. Каждый раз какой-нибудь из отрядов появлялся в поле его зрения – по крайней мере, один из них, – все ближе к склону того холма, где они с Эгвейн прятались. Илайас велел прятаться, но… «Что, если мы побежим? Может, нам удастся скрыться во тьме, если мы не будем останавливаться. Может быть, темнота нам поможет».
Юноша повернулся к Эгвейн, но решение его уже запоздало. Сбившиеся в кучу факелы – их было с дюжину – появились у подножия холма, покачиваясь в такт лошадиной рыси. Острия пик мерцали в свете факелов. Перрин замер, затаив дыхание, пальцы стиснули рукоять топора.
Всадники проскакали мимо холма, но один из них что-то крикнул, и факелы повернули обратно. Мысли Перрина лихорадочно метались, стараясь отыскать для него и Эгвейн путь бегства. Но как только они с девушкой двинутся с места, их неминуемо увидят, если уже не увидели, а как только их заметят, скрыться вряд ли удастся, даже если на помощь придет темнота.
Всадники приближались к подножию холма, каждый держал в одной руке факел, а в другой – длинное копье, правя лошадью коленями. В свете факелов Перрин разглядел белые плащи Детей Света. Воины высоко поднимали факелы и наклонялись вперед в своих седлах, всматриваясь в глубокие тени под пальцами Артура Ястребиное Крыло.
– Там, вверху, что-то есть, – сказал один из всадников. Голос его звучал чересчур громко, будто он сам боялся того, что крылось вне света факелов. – Говорю вам, там вполне может кто-то прятаться. Это не лошадь?
Эгвейн положила ладонь на руку Перрина; в темноте глаза девушки казались огромными. Ее безмолвный вопрос был очевиден, несмотря на тень, скрадывающую черты лица девушки. Что делать? Илайас и волки по-прежнему гонялись в ночи. Лошади внизу нервно переступали с ноги на ногу. «Если сейчас мы побежим, они тут же нас догонят».
Один из белоплащников двинул свою лошадь вперед и выкрикнул, задрав голову к вершине холма:
– Если вы понимаете человеческую речь, спускайтесь и сдавайтесь! Вам не будет причинено никакого вреда, если вы ходите в Свете. Если вы не сдадитесь, то все будете убиты. У вас на раздумье одна минута!
Копья опустились, длинные стальные острия сверкнули в свете факелов.
– Перрин, – прошептала Эгвейн, – нам от них не убежать. Если мы не сдадимся, они нас убьют. Перрин?
Илайас и волки по-прежнему свободны. Еще один отдаленный захлебнувшийся вскрик: какой-то белоплащник оказался слишком близко к Пестрой. Эгвейн вопросительно смотрела на Перрина, ожидая решения. «Если мы побежим…» Он устало покачал головой, встал, словно бы в трансе, и заковылял вниз по холму в сторону Детей Света. Он услышал, как Эгвейн вздохнула и пошла за ним, еле-еле волоча ноги. «Почему белоплащники столь настойчивы, будто они страшно ненавидят волков? Почему они пахнут как-то не так?» Перрину показалось, что он сам почуял этот неправильный запах, когда ветер подул от всадников.
– Брось топор! – повелительно сказал юноше командир отряда.
Перрин ковылял к нему, морща нос, стараясь отделаться от того запаха, который, как ему казалось, он чувствовал.
– Брось его, дубина! – Копье предводителя нацелилось Перрину в грудь.
Мгновение Перрин ошеломленно смотрел на наконечник копья, такой острый, что он без труда мог пронзить юношу насквозь, и вдруг выкрикнул:
– Нет!
Но кричал он не всаднику.
