По мере того как добродушный на вид мужчина говорил, лицо Байара покрывалось мертвенной бледностью; алые пятна на его впалых щеках по контрасту с ней обрели багровый оттенок. На мгновение он скосил глаза на двух пленников.
«Теперь он нас ненавидит еще больше, – подумал Перрин, – за то, что мы слышали эти слова. Но почему он вообще нас ненавидит?»
– Каково ваше мнение вот об этом? – спросил капитан, показывая Байару Перринов топор.
Байар вопросительно взглянул на своего командира и, дождавшись ответного кивка, взял оружие. Он взвесил топор в руке и удивленно хмыкнул, затем коротко взмахнул им над головой, описав небольшую дугу и едва не задев верх палатки. Топором он орудовал так уверенно, будто родился с ним в руках. Восхищение, смешанное с завистью, промелькнуло на миг на худом лице, но, когда Байар опустил топор, лицо его было столь же бесстрастно, как и раньше.
– Превосходно сбалансировано, милорд капитан. Сделано просто, но очень хорошим кузнецом-оружейником, возможно, даже мастером. – Горящие мрачным огнем глаза Байара обожгли пленников. – Оружие отнюдь не деревенских жителей, милорд капитан. Никак не фермеров.
– Конечно нет. – Седоволосый повернулся к Перрину и Эгвейн с легким упреком и усталой улыбкой – добрый дедушка, которому известно, что его внуки напроказничали. – Меня зовут Джефрам Борнхальд, – сказал он им. – Ты, как я понял, – Перрин. Но вот вы, молодая женщина, как ваше имя?
Перрин сердито посмотрел на седого, но Эгвейн качнула головой:
– Не будь глупым, Перрин. Я – Эгвейн.
– Просто Перрин и просто Эгвейн, – тихо произнес Борнхальд. – Но, полагаю, если вы и вправду друзья Темного, то вы желали бы скрывать свои подлинные имена по возможности подольше.
Перрин с трудом, но сам поднялся на колени; большего не позволяли путы.
– Мы не друзья Темного! – гневно возразил он.
Слова еще не успели слететь с его губ, как Байар оказался возле Перрина. Мужчина двигался словно змея. Юноша заметил, как рукоять топора резко двинулась к нему, и попытался пригнуться, но тяжелое топорище попало ему повыше уха. Лишь то обстоятельство, что Перрин отстранился от удара, спасло юношу и он не упал с проломленным черепом. И все равно у него искры из глаз посыпались. От удара о землю перехватило дыхание. В голове звенело, и кровь заструилась по щеке юноши.
– У вас нет никакого права, – начала Эгвейн и пронзительно вскрикнула, когда рукоять топора метнулась к ней. Девушка отшатнулась вбок, и топорище со свистом пронеслось в воздухе, когда она упала на полотно пола.
– Лучше вам впредь быть сдержаннее на язык и не дерзить, – сказал Байар, – когда говорите с помазанником Света, иначе можете лишиться языков.
Худшим из всего было то, что в голосе Байара по-прежнему не слышалось никаких эмоций. Отрезать языки пленникам не доставило бы ему удовольствия и не вызвало бы сожаления; это просто нечто такое, что ему пришлось бы сделать.
– Спокойнее, чадо Байар. – Борнхальд снова посмотрел на пленников. – Полагаю, вам не очень много известно о помазанниках, или о лордах-капитанах Детей Света. Нет, по-моему, не много. Так что хотя бы ради Байара постарайтесь не спорить и не кричать, хорошо? Я хочу только, чтобы вы шли в Свете, не больше, и если гнев возьмет над вами верх, это не поможет никому из нас.
Перрин поднял взгляд на мужчину с худым лицом, возвышающегося над ним и девушкой. «Ради Байара?» Юноша заметил про себя, что капитан не приказал тому отойти от них. Байар встретил взгляд юноши и улыбнулся: улыбка коснулась лишь его губ, но кожа на скулах натянулась еще больше, отчего лицо стало очень напоминать череп. Перрин содрогнулся.
– Мне доводилось слышать о людях, бегающих вместе с волками, – в раздумье произнес Борнхальд, – хотя сам я прежде этого не видел. Как предполагают, люди разговаривают с волками и с прочими созданиями Темного. Мерзкое дело. Это заставляет меня опасаться, что Последняя битва и в самом деле грядет.
– Волки не… – Перрин оборвал себя, когда носок сапога Байара оттянулся назад. Глубоко вздохнув, юноша продолжил более спокойным тоном. С гримасой разочарования Байар опустил ногу. – Волки – не создания Темного. Они ненавидят Темного. По крайней мере, троллоков они ненавидят и Исчезающих.
Перрин был поражен, заметив, как кивнул худолицый, кивнул, будто бы каким-то своим мыслям.
Борнхальд приподнял бровь:
– Кто тебе это сказал?
– Страж, – ответила Эгвейн. Она съежилась под горящим взглядом. – Он говорил, что волки ненавидят троллоков, а троллоки боятся волков.
Перрин обрадовался, что она не упомянула Илайаса.
– Страж, – вздохнул седой. – Создание ведьм из Тар Валона. Что еще мог сказать вам этот тип, коли он сам друг Темного и слуга приспешников Тьмы? Вы что, не знаете, что у троллоков волчьи рыла, и клыки, и волчья шерсть?
Перрин заморгал, желая одного: чтобы прояснилось у него в голове. Он по-прежнему чувствовал себя так, будто в голове у него – застывшая студнем боль, но была какая-то неправильность. Ему никак не удавалось разобраться со своими мыслями, чтобы уразуметь разгадку всего этого.
