Лан потащил Перрина и Эгвейн через всю эту суматоху чуть ли не бегом, Перрин замыкал цепочку. Белоплащники смотрели на проходящих мимо дикими, выпученными глазами. Некоторые что-то им кричали, выкрики затерялись в грохоте с небес, но, видимо из-за белых плащей на плечах у беглецов, никто не пытался задержать их. Между палатками, из лагеря в ночь, – и ни один не поднял против них руки.
Почва под ногами Перрина стала неровной, и ветки хлестали по телу, когда его тащили сквозь кусты. Полыхнула и погасла молния. Эхо громового рокота прокатилось, затихая, по небу. Перрин обернулся. Там, среди палаток, пылали огни. Должно быть, молнии угодили в палатки, или, наверное, в царящей панике кто-то опрокинул лампы. По-прежнему раздавались крики, тонкие в ночи, – командиры старались восстановить порядок и выяснить, что же произошло. Местность начала подниматься, и палатки, огни и крики остались позади.
Неожиданно Перрин едва не уткнулся в спину Эгвейн; Лан остановился. Впереди в лунном свете стояли три лошади.
Шевельнулись тени, и донесся раздраженный голос Морейн:
– Найнив не вернулась. Боюсь, эта молодая женщина выкинула какую-нибудь глупость. – Лан резко развернулся, словно собираясь отправиться обратно, но одно-единственное, резкое, как щелчок кнута, слово Морейн остановило его: – Нет! – Страж стоял, искоса глядя на нее, ясно виднелись лишь его руки и лицо, но и на них плясали тусклые пятна теней. Морейн продолжила более мягким тоном; более мягким, но не менее твердым: – Одно важнее всего прочего. Тебе известно об этом. – Страж не двинулся с места, и голос Айз Седай вновь стал жестким. – Вспомни свои обеты, ал’Лан Мандрагоран, лорд Семи Башен! В чем обет коронованного битвой лорда малкири?
Перрин моргнул. Это все о Лане? Эгвейн что-то шептала, но он не мог глаз отвести от живой картины: Лан, стоящий, будто волк из стаи Пестрой, загнанный волк, перед миниатюрной Айз Седай, тщетно ищущий спасения от надвигающегося на него рокового конца.
Замершую сцену нарушил треск подлеска. В два длинных шага Лан оказался между Морейн и источником звука, бледный лунный свет пробежал по мечу. В хрусте и треске подлеска из-за деревьев выскочила пара лошадей, одна со всадником.
– Бела! – воскликнула Эгвейн в тот же миг, как со спины косматой кобылы Найнив сказала:
– Насилу нашла вас. Эгвейн! Благодарение Свету, ты жива!
Найнив соскользнула с Белы, но, едва она шагнула к односельчанам, Лан ухватил ее за руку, и она встала как вкопанная, уставясь на него.
– Нужно уходить, Лан, – сказала Морейн голосом вновь спокойным и невозмутимым, и Страж разжал пальцы.
Найнив, потерев руку, поспешила к Эгвейн и крепко обняла ее, но Перрину послышался еще и тихий смешок. Последнее привело его в недоумение, поскольку вряд ли это имело отношение к ее радости от того, что она вновь свиделась с ними.
– Где Ранд и Мэт? – спросил Перрин.
– Где-то, – ответила Морейн, а Найнив что-то негромко произнесла резким тоном, от которого охнула Эгвейн. Перрин заморгал; краем уха он уловил самый хвост ругательства фургонщиков и грубых проклятий.
– Ниспошли, Свет, чтобы с ними все было хорошо, – продолжала Айз Седай как ни в чем не бывало.
– Хорошо никому из нас не будет, – заметил Лан, – если белоплащники нас обнаружат. Скидывайте эти плащи и садитесь на лошадей.
Перрин влез на лошадь, которую привела вместе с Белой Найнив. Отсутствие седла его не смущало: дома он нечасто ездил верхом, но когда доводилось, то более удобным ему представлялось ездить на неоседланной лошади. Белый плащ был у Перрина еще с собой, свернутый теперь и привязанный к его поясу. Страж говорил, что они не должны оставлять лишних следов для гонящихся за ними Детей. Ему все еще чудился от плаща запах Байара.
Когда отряд двинулся в путь во главе со Стражем на высоком черном жеребце, Перрин еще раз почувствовал прикосновение Пестрой к своему разуму.
Лан медленно, но уверенно вел отряд на юг. Холмистая местность с густым, невидимым, но слышным под копытами подлеском, закутанное в ночь бездорожье, прячущиеся в тенях деревья, призрачно темнеющие на фоне неба, не позволяли всадникам двигаться с хорошей скоростью. Дважды Страж отделялся от отряда и сворачивал назад, в сторону сколотой луны, – они с Мандарбом становились одним целым с ночью. Оба раза Лан возвращался с сообщением, что нет никаких признаков погони.
