1 февраля умер Гейзенберг. Майкла известили об этом только в понедельник, второго числа. Странно устроен этот мир – Майкл знал день и час собственной смерти, а о смерти Гейзенберга узнает спустя сутки. Вчера он позволил себе выдернуть телефон из розетки, чтобы попробовать наконец дописать пьесу. Ему казалось, что в другой жизни он не будет физиком. Возможно, литература, драматургия… Фрейн не был уверен, но иногда, очень редко, выводя на бумаге робкие строчки, надеялся именно на это.
Получив сообщение, Майкл попытался восстановить детские впечатления от Гейзенберга. Он смутно помнил тот холодный вечер в Копенгагене, возбужденный разговор между Гейзенбергом и Бором, общее чувство напряжения, даже свои слова, давшие ключ к созданию атомной бомбы, припоминались с трудом. Зато великолепно помнил слезы Маргарет и вкус крови на губах после того, как Бор разбил ему лицо.
Когда Фрейн думал о последнем дне, он всегда ощущал этот соленый вкус. Последний день – 14 мая 2008 года. Майкл изучил его досконально. Это была просто часть работы, он помнил об этом дне всё. 14 мая. Манчестер. Среда. С утра отличная погода. Он, полысевший и седой, выйдет на улицу и удивится праздничной атмосфере. В кафе спросит, что за праздник. Ему ответят: «Сегодня вечером „Глазго Рейнджерс“ надерет задницу русским в финале футбольного кубка». Кто-то усомнится. По улице, размахивая синими флагами и крича, пройдут наглые российские болельщики. Он закажет кофе и откроет газету. Привычно просмотрит котировки. «Фунт укрепляется относительно доллара. Рубль достиг очередного исторического максимума. Цена на нефть пробила отметку 140 рублей за баррель и, по мнению аналитиков, продолжит рост».
Последнюю публикацию, которую он прочтет, Майкл помнил почти наизусть. Свежее интервью Герхардта. Бывший руководитель бывшего германского правительства, находящийся под домашним арестом в своем лондонском особняке в Белгравии, отвечал на вопросы маститого обозревателя.
«– Чувствуете ли вы ответственность за происходящее?
– Да, мне не удалось привести многострадальный немецкий народ к устойчивому и стабильному процветанию.
– Процветанию?! Не кажется ли вам, что вы привели его к катастрофе, еще не виданной в истории Европы?
– Мне трудно и больно говорить об этом, но подчеркну: только жадная и недальновидная политика Востока повинна в этой катастрофе. Мы победили в 91-м на свободных выборах. Народ устал от несправедливых реформ конца 80-х. Мы восстановили порядок и возродили единство нации. Дали людям справедливость, сохранив и приумножив экономические достижения прежнего режима. Вы на Востоке не захотели понять нас, не согласились на присущую немцам строгую суровость собственной демократической модели. Это вы удушили нашу возрождающуюся экономику, позволив спекулянтам взвинтить цены на нефть и газ.
– Но в течение всех 90-х цены на нефть оставались низкими. Десять лет благоденствия и небывалого промышленного роста на деле оказались потраченными впустую. Куда делись якобы огромные запасы золота? Почему, как только экономическая конъюнктура ухудшилась, выяснилось, что предприятия были не так уж эффективны, обременены долгами, а многие просто убыточны? Не связано ли это с тем, что ваше правительство убило частную инициативу, поставив во главе заводов чиновников? Не потому ли вы потеряли контроль, что, введя цензуру, уничтожили обратные связи в обществе и в итоге погрязли в воровстве и коррупции? Не ваша ли безответственная пропаганда явилась причиной тех ужасных событий, которые происходят сейчас в германских государствах?
– Нет, нет, и нет! Именно политика суровой демократии должна была не допустить кошмара. Мы делали все правильно, мы заботились о нации, единственное, чего мы не смогли предугадать, так это то, что Восток окажется настолько подл и посмеет поднять нефтяные цены десятикратно! Но теперь, похоже, ваши правительства сами не рады, и трагическая расплата не за горами.
– Понятно. Вы имеете в виду ядерный ультиматум Мекленбурга. Вы считаете его серьезным?
– Безусловно. Мне кажется, мировое сообщество недооценивает опасность этих людей.
– Вы полагаете, мы должны отпустить арестованных в Брюсселе руководителей Мекленбурга?
– Не знаю… Решайте сами. Но арестовывать приглашенных на переговоры… Или демократам закон не писан?!
– Мы не можем поддаваться на шантаж и отпускать людей, повинных в массовых расстрелах.
– Вы сами признавали эти уродливые государства: Независимая Бавария, королевство Саксония, Баден-Вюртемберг.
– Мы признавали лишь государства, стоящие на пути к демократии, соблюдающие права человека. Мы никогда не признаем Мекленбург, Гессен и, тем более, Рейнскую область. К тому же, они не смогут пробить противоракетную оборону! Дикие варвары, так и не научившиеся жить цивилизованно!
– Хватит! Я не позволю так говорить о несчастных немцах. Убирайтесь. Интервью закончено».
