Сумерки между тем сгущались. Стало грустно и страшно. Вдруг показалось, что я почувствовал дуновение. Неужели взмах крыльев Танатоса, подлетающего к умирающему, чтобы срезать мечом прядь волос с его головы и исторгнуть душу? Могильным холодом веют эти крылья. Вновь стало не по себе. Неужели и я стою на пороге мрачного царства, куда не доходят ни свет, ни радость, ни печали земной жизни? Я пошарил в кармане и отправил в рот таблетку. Последние годы глотать зелье почти не приходилось. Бросив играть, употреблял считанное число раз, но одну при себе имел всегда.
У трона Аида и прекрасный юный бог сна Гипнос. Он неслышно носится над землей и льет из рога снотворный напиток. Нежно касается он глаз людей, погружая их в сладкий сон. Могуч бог Гипнос, не могут противиться ему ни смертные, ни боги, ни даже сам громовержец Зевс: и ему Гипнос смыкает грозные очи. Носятся в мрачном царстве Аида и другие боги сновидений. Есть среди них дающие вещие и радостные сны, но есть и те, кто пугает и мучает страшными, гнетущими грезами, ввергающими в заблуждения и ведущими человека к гибели. Царство неумолимого Аида полно мрака и ужасов. Там бродит ужасное привидение, Эмпуса, пьющее кровь и пожирающее еще трепещущие тела. Там бродит чудовищная Ламия: ночью она пробирается в спальню счастливых матерей и крадет у них детей, отдавая несчастных на съедение собакам…
Вдали раздался вой. Одна из теней сгустилась и приблизилась.
– Вильгельм, здравствуй! Ты совсем замерз, простудишься, пойдем. Что с тобой? Ты что, не слышишь?
Я встряхнулся.
– Андрюха?! Какими судьбами?
Передо мной стоял Лучников. Он отпустил пшеничные усы и вообще выглядел превосходно.
– Боббер дал мне этот адрес, сказал, что ты сегодня здесь будешь, на могиле матери. – Лучников тактично замялся. – Просил приехать, поддержать тебя, он беспокоится. Достал мне визу, купил билеты, все организовал. Знаешь, он теперь в Готенбурге самый крутой. Такой молодец!
– Андрюха! Я так рад тебя видеть! Здорово, что ты приехал. Я и правда немного депресснул, как-то все навалилось… Ну ладно, пойдем, пойдем…
Мы добрались до станции и уселись в электричку, направляющуюся в Петербург.
– Рассказывай, как там, в Готии, что? Действительно «перестройка»? Большие изменения?
– Не поверишь, Вильгельм! Действительно большие изменения. Как ты уехал, так все и началось. Всего полгода прошло, и такие изменения! Никто не ожидал.
В принципе, я знал. Сидя целыми днями в Восточной Москве перед телевизором, я и не мог не знать, что происходит на Дону и в Крыму. Дискуссии о процессах, инициированных Алларихом Сергеевичем, были очень жаркими и занимали значительное место в репертуаре и Шустер, и Пушковой, и Штопаного, и других обозревателей. Одна из причин, по которой меня не очень воодушевляла работа по исследованию «Тихого Дона», как раз и заключалась в том, что официальная задача, поставленная мне СД через Умберто, вроде бы была выполнена. Дорогой Леопольд Ильич отправился на пенсию, введенная Алларихом Сергеевичем гласность поднимала острые вопросы готской идентичности и без всяких там Крюковых или Шолоховых. Я, конечно, с самого начала догадывался о том, что теперь знал точно: за предложением Умберто исследовать роман стоит нечто иное, гораздо более важное и загадочное. Тем не менее, быстро идущая на Дону перестройка энтузиазма не прибавляла. К зиме, кстати, там стали появляться публикации и про Шолохова. Говорили, что пора бы издавать «Тихий Дон». Одним словом, первым певцом новой исторической концепции я стать не успевал, а быть десятым или двадцатым… Кабы не новая информация, окончательно изменившая мое представление обо всем этом деле, я, наверное, совсем забросил бы писанину.
– Представляешь, – Лучников продолжал делиться впечатлениями, – разрешили кооперативам импортные операции! В два месяца завалили комиссионки заграничным барахлом. Хошь джинсы американские, хошь восточнороссийские, хошь мексиканские. Цены, конечно, – не подступишься, но все есть. Ананасы – и те есть. Но что цены? Кто хочет, вполне может заработать. Ты представляешь, богатые люди появились! Правда, и преступность: паяльнички, бывает, в жопу вставляют. Бандюков много развелось, разборки чуть ли не каждый день. Боббер – вон и тот без охраны нос из дому не кажет.
– А ты сам чем занимаешься, Андрюш?
– Да я вот в Гурзуфе был полгода. Познакомился там с такой женщиной! Графиня! Писательница, литературовед, вот тоже хочу книгу начать писать. Я многозначительно взглянул на Лучникова.
– Да нет, – он усмехнулся, – что ты так смотришь? Пожилая она уже женщина, ты не понял. Друг она и учитель. Я смущенно закивал.
– А зарабатываешь чем?
– Эх, Вильгельм, – тебе спасибо. Я вовремя твои рейхсмарки у одного барыги на доллары поменял, а тут как раз – бац, валютные операции и разрешили. Курс так взлетел, что мне этих долларов в аккурат на полгода шикарной жизни и хватило. Только я задумался, чего дальше делать, – Боббер подрулил. Предлагает главным редактором в «Вестник кооператора» возвращаться. Он ведь купил газетенку-то нашу – хочет развивать.
– И что думаешь?
