– Ну и ну, – удивился Лучников, – сначала, значит, фрицев вешал, а потом куратором к ним устроился.
– Да, запутанная история, – согласился Кинжалов. – Как бы то ни было, Фадеев внимательно осмотрел все предметы и сделал много пометок в своем блокноте. Потом начертил план экспозиции первого зала и сказал, что для того чтобы решить, как экспонировать остальные вещи, ему потребуется время. И сколько же, думаете, времени запросил? Двенадцать лет! Так и сказал. Мне потребуется двенадцать лет – вряд ли больше. Уверенно так сказал – будто вечно жить собирается. Долго ли коротко ли, но через 12 лет появился снова, как обещал. Постарел, сгорбленный, совсем плохой. Поздоровался, передал мне план экспозиции. Вот монтируем в 14-м зале.
Кинжалов не без гордости окинул взглядом фиолетовое помещение.
– Странно все это, – сказал Лучников. – Мистика какая-то. Кинжалов развел руками.
– У нас вообще музей странный. Расспросите других хранителей, они вам не такое расскажут.
– И когда вернисаж? – не унимался Лучников.
– Да скоро – 2 февраля. Закрытый прием будет. Все сливки собираются. Гиммлер-то давно помер, но дело его живет. Рейхсфюрер Фегеляйн обещал быть.
Лучников присвистнул, а я напоследок решил еще раз взглянуть на экспонаты.
Самое интересное – все-таки печатная машина. Раньше таких видеть не приходилось. На первый взгляд, она напоминала старую модель «Ундервуда», но гораздо крупнее. Приглядевшись, я обнаружил большое количество рычажков, на которых встречались не только латинские и кириллические буквы. Клавиш, наоборот, было немного, все черные и слепые. Никаких обозначений не видно. На самом приметном месте красовалась вроде бы не уместная здесь торговая марка: по-видимому, отлитый из золота знак в виде латинской «W».
«Да, – подумал я, – все-таки немцы первоклассные механики. Может, это и придумали тибетские мудрецы, но выполнить всё с таким качеством могли только немцы. Эх, зажали фашисты талантливый народ, жалко!» Из раздумий меня вывел Лучников.
– Вильгельм, пора и честь знать, ребятам спать надо. Да и нам. Поехали в гостиницу.
Мы вернулись в комнату Кнорозова, выпили на посошок и разошлись.
– Как тебе история про партизана? – спросил Лучников.
Я пожал плечами.
– Да и то верно, тебе своих странных историй хватает.
– Точно.
– Как думаешь заканчивать книгу? Слушай, а поехали со мной в Гурзуф. Я тебя с графиней познакомлю, такой мастер! Волшебница! Она и с «Тихим Доном» поможет. Точно говорю.
Не знаю почему, но я сразу согласился.
После Нового года мы с Лучниковым отбыли в Крым. Мне предстояло своими глазами увидеть «перестройку».
Подержанная черная «Волга Галактика» ждала нас на вокзале. Бритоголовый водитель – поперек себя шире – наводил на размышления. Машину прислал Боббер, но самого его не было. Лучников уселся спереди, я сзади. Под ногами звякнула железка – здоровенная угрожающего вида кирка.
– Это зачем? – спросил я.
– Пригодится, на дорогах беспокойно, – ответил водитель.
Слава тебе, Господи, кирка не потребовалась. Мы благополучно добрались до Гурзуфа, проехали город и выехали на берег тихого залива. Через несколько минут, свернув в глубь полуострова, мы с высокого утеса увидели вдали дым, поднимавшийся из-за леса.
– Там, – кивнул Лучников в сторону дыма, – живет графиня. Поехали, поехали.
Быстро достигли мы усадьбы. За высоким кованым забором гуляли индюки и свиньи. Увидев моих спутников, они подбежали и стали ласкаться, словно собаки к хозяевам. «Ничего себе, – подумал я, – дрессировочка».
В это время из дома донеслось звонкое пение. Такой звук бывает только у старых пластинок, проигрываемых с помощью патефона. На пороге появилась графиня, она приветливо попросила нас войти.
В просторном зале был накрыт стол, водитель тоже собирался потрапезничать, но графиня жестко отшила его.
– Не люблю бандюков, – сказала она. – Свиньи это, а не новые казаки, место их в хлеву, нечего за стол таких сажать.
«Категорично», – подумал я.
За ужином речь, конечно, пошла о литературе. Графиня всю жизнь отдала словесности. Родилась она давно – в 1903 году. В Женеве, где учились тогда ее родители. В Женеве провела первые годы жизни, в Женеве закончила в 1930-м Институт истории искусств.
Графиня была человеком широких интересов и острого исследовательского ума. Это заставляло ее всегда касаться тем нетронутых, недостаточно исследованных или дискуссионных. Батюшков, Баратынский, Гнедич, Грибоедов. Она занималась ими много.
