В 1949 году графиня перебралась из Женевы в Гурзуф, купив землю и отстроив это волшебное поместье. Истинная русская аристократка, она видела в Крыму явление российской, а еще точнее – петербургской культуры. Ни о каких готах и слышать не желала. В 1956 году выпустила книгу «Русская Таврида». В ней Графиня писала: «В Петербурге стоит один из известнейших памятников екатерининского времени – обелиск „Румянцева победам“. Именно на него указует длань Медного всадника. Теперь мало кто знает, какого Румянцева и каким победам. А между тем речь идет о присоединении и освоении Крыма. За именем Румянцева – имена Суворова, Кутузова, Ганнибала. Освоение Крыма – это мечта-фантазия гениального Потемкина о русской Элладе, к сожалению, более известная у нас под названием „потемкинские деревни“.
Конечно, такая книга не могла быть издана на Западе. Издавалась графиня на Востоке, но автора местные власти тронуть не могли – мировая величина со швейцарским паспортом. Сейчас графиня писала «Пушкин в Крыму» и, похоже, в новые времена был шанс, что ее издадут в Готенбурге. Процесс, как говаривал Алларих Сергеевич, пошел – это не могло не радовать.
Графиня, которую мы с Лучниковым за глаза называли Волшебницей, предоставила нам по кабинету – прекрасно оборудованные помещения для литературного труда. Она обещала любую помощь – моральную и профессиональную.
Однажды я показал ей ксерокопии архива Крюкова и рассказал о беседах с Солженицыным. Краснея, дал прочитать первые наброски.
– Пора приступать к работе, Вильгельм. Тема очень интересная, но ваш анализ, к сожалению, никуда не годится. Я научу вас работать. Вы узнаете, что такое художественное расследование…
Пока Лучников в своем кабинете мучился в поисках жанра, мы с графиней уже писали вовсю: «Если оглядеть огромное сооружение романа „Тихий Дон“, как оглядываешь ландшафт города с птичьего полета, – бросится в глаза разнобой двух несогласуемых стилей. Кажется, автор затеял сам с собой какой-то странный спор, непрерывную отмену своих собственных мыслей, своей поэтики… Анализ структуры произведения, его идейной и стилистической сути позволяет установить в нем наличие двух совершенно различных, но сосуществующих авторских начал».
Работали взахлеб. Графиня правила тексты, фактически многое писала за меня. Думаете, я обижался? Нисколько. Я учился. Мы часто говорили. Я спрашивал, она отвечала.
Лишь однажды довелось отдохнуть. Это было 2-го числа, февраль – день рождения Крюкова. До обеда я провалялся в постели, листая «Тихий Дон». Хотелось просто читать, наслаждаясь текстом, который до этого день за днем и слой за слоем мы препарировали вместе с графиней. Трудно отделять налипшие друг на друга мысли. Вечером за ужином я нажрался, выпив две бутылки, по-видимому, паленого «Марго».
С утра голова раскалывалась. Спасаясь от боли и запивая анальгин горячим кофе, я пытался листать утреннюю газету. Внезапно мое рассеянное внимание сфокусировалось на сообщении: «Вчера в петербургской Кунсткамере, на VIP-открытии выставки „Генрих Гиммлер. Тибетские версты“ в результате сердечного приступа скончался верный гитлеровец, соратник Гиммлера, рейхсфюрер СС Герман Фегеляйн».
«Однако», – подумал я и отложил газету.
Появилась графиня. Как всегда властно, она предложила продолжить работу. Боль утихла, и вместе с болью выскочила из головы заметка о выставке. Наверное, так бы никогда о ней и не вспомнил, если бы через несколько дней не приехал Боббер.
Он появился ранним утром в окружении телохранителей, довольный, но чем-то слегка озабоченный.
– Знаешь, – сказал мой бывший участковый, – жил такой деятель – Фегеляйн.
Я кивнул.
– Недавно он бросил коньки, и тут выяснилось, что тетради, конфискованные гестапо у твоей мамы, хранились у него. Я слышал, семья не прочь их продать. Мне кажется, тебе надо ехать.
Почти год работали мы над исследованием. Узнав о тетрадях, я стал просить графиню отпустить меня в путь.
– А как же книга? – возмутилась она. – Кто будет заканчивать? Один ты не справишься.
– Графиня, я же еду за рукописями Крюкова. Эти тетради так важны! Вы сами всегда говорили. Если бы дать фотокопии в публикацию, да вместе с образцами крюковского почерка, а вдруг они реально походят на начало «Тихого Дона»… Да Шолохов будет срезан начисто! Крюкова восстановим твердо!
От нашего шума проснулся Лучников, дрыхнувший на втором этаже. Поспешно вскочил бедолага с кровати и, забыв, что перед ним высокая лестница, побежал на звуки скандала. То ли не совсем проснулся, то ли был с похмелья, но рухнул и покатился по ступеням. Чуть не разбился насмерть. Сломал ногу. Боббер помчал его в больницу, а я пошел собирать чемодан.
