Что-то стукнуло в груди. Перед глазами полыхнуло. Я вспомнил принстонские разговоры о том, что рукописей нет, что то ли Шолохов их сжег, то ли потерялись во время войны, в любом случае – нет. И вдруг – такой поворот. «Хорошо, – подумал я, – не зря приехал».
– Как эти бумаги попали к вам?
– Надо уметь искать, – высокомерно отвечал журналист, – работать не умеют, одни домыслы, как у этого «Д». – Он пренебрежительно махнул рукой. – Если кто и искал, то не там, где нужно. Более-менее изучен Дон и донские связи Шолохова. Московскими связями до меня никто не занимался, а ведь именно в столицу он привез черновики романа. Поскольку я вел поиск здесь, а город свой я знаю профессионально, все-таки сколько книг издал о его достопримечательностях, рукописи нашел быстро. Стоило только за ниточку потянуть.
– Поразительно, все это так интересно! Не могли бы вы рассказать поподробней.
– Ну что же, пожалуйста. Начал розыск, пошел по адресам, где жил и работал Шолохов в 20-е годы. Уверен был, что многое хранится в московских квартирах, где бывал в молодости писатель. Виза у меня на Запад тогда еще стояла постоянная, вот и ездил чуть не через день. Нашел в Камергерском переулке, на квартире одного его друга. Разговорил дочку, пожилую уже женщину, она мне бумаги и отдала.
– Дорого? – спросил я.
– Нормально, у них на Западе сейчас нищета такая, что за российские червонцы чего хочешь купить можно. Стал по чуть-чуть перевозить на Восток, но на третий раз не повезло. Взяли меня с бумагами особисты прямо в Сокольниках, – как пронюхали, не знаю. Рукописи, конечно, отобрали, визы лишили, в Камергерском обыск. В общем, все конфисковали. Обидно.
– Что же вы копии не сделали?
– Давненько, я смотрю, вы на Западной Москве не были. Каминский совсем озверел. Чует, собака, что скоро пиздец. Ни одного ксерокса там сейчас не найдете. Все в спецкомнатах, под замком, на особом учете у госбезопасности, за каждый листок отчитываются, как за казенные деньги.
– Во как! – сказал я и подумал: конфисковали, значит. Теперь понятно, почему среди покупателей тетрадей был западный критик Эдмундович. Всем известно, что у него не только говорящая фамилия, но и полковничьи погоны госбезопасности. Странно. Им-то какое дело до Шолохова с Крюковым? Других забот, что ли, нет?
– Не хотите взглянуть на то, что удалось провезти? Я изумился: неужели сам принесет?
– Да.
Журналист вышел в другую комнату и вскоре вернулся с двумя толстыми папками. Виду не подаю, что удивлен и рад.
Волнуюсь ли? Сам не разберу.
Заглохли все чувства, которые могут помешать работе в такое мгновение.
Вернувшись в номер за полночь, я хотел было тотчас же разобрать бумаги, но в гостинице так воняло капустой, что я не смог. Ненавижу запах капусты. Включил ящик. Пугачева исполняла «А ты такой холодный, как айсберг в океане». С омерзением выключил. Решил пройтись и подумать. Гулял до утра. Пришел к завтраку, потом спал до обеда.
А ну, посмотрим: письмо довольно четкое. Почерк красивый, предельно разборчивый, не то что у Крюкова. Знаки препинания тщательно проставлены: абсолютно грамотный автор сочинял, не забывал о запятых. Вот тебе и четыре класса гимназии…
Листы удлиненные, несколько иного формата, чем современные. Бумага иногда менее плотная, желтоватая, чаще светлая, высокого качества.
Читаю:
«Михаил Шолохов, 1925 г. Осень.
Просачиваясь сквозь изжелта-зеленую лохматую листву орешника, солнечные лучи серебряной рябью прожгли землю. В лесу густела прохлада». Появляется персонаж – это Абрам Ермаков! Оказывается, именно так зовут в шолоховской рукописи главного героя! Абрам Ермаков, а не Гришка Мелехов! Черт возьми! Все становится на свои места. Не могу больше читать. Надо писать! Писать! Писать!
В маленькой комнатке с низким потолком, с потемневшими, старинного письма, деревянными иконами в переднем углу, с оружием и дешевыми олеографиями по стенам находилось два лица: студент в старом форменном сюртуке и молодая казачка. Студент стоял на коленях среди комнаты перед большим раскрытым чемоданом и вынимал из него книги, разные свертки и – больше всего – кипы литографированных лекций и исписанной бумаги. Русые волосы в беспорядке падали ему на лоб; он беспрестанно поправлял их, то встряхивая головой, то откидывая рукой назад. Молодая собеседница студента сидела на сундуке около двери и с несколько недоумевающим любопытством посматривала на эти груды книг и лекций, разложенных на полу вокруг чемодана.
Студент (его звали Василием Даниловичем Ермаковым) приехал два дня назад из Петербурга на каникулы и привез, между прочим, письма и посылки от своих станичников, казаков атаманского полка, к их родственникам. Теперь он разговаривал с женой его приятеля, казака Петра Нечаева. Звали ее Наталья. Она пришла после всех, уж под вечер второго дня.
– Это тебе, – сказал студент, подавая ей шелковый платок, – а этот матери передай.
