С полчаса шли оживленные разговоры. Видно было, что у уставших бойцов пропала охота продолжать сражение.
– По домам! – крикнул кто-то в лагере «низовых».
Толпа колыхнулась и тихо двинулась, разговаривая, смеясь и толкаясь. Смешавшись с этой толпой, пошел и Ермаков. Кругом него молодые казаки бесцеремонно заигрывали с казачками: обнимались, шептались, толкались, иногда, схвативши поперек и поднявши на руках, делали вид, что хотят унести их из толпы; казачки отбивались, визжали, громко били ладонями по широким спинам своих кавалеров и все-таки, видимо, ничего не имели против их слишком вольных любезностей. Наталья шла близко-близко.
У Ермакова на мгновение захватило дух от этой неожиданной близости; сердце громко и часто забилось, знойно вспыхнула кровь… Он едва удержался, чтобы не обнять ее, а она засмеялась тихим, неслышным смехом и отвернулась…
– Разве уж проводить?.. Голос его стал вдруг неровен и почти замирал от волнения.
– Нет, не надо, – шепотом отвечала Наталья, и от этого шепота его вдруг охватила нервная дрожь.
– Боюсь… – продолжала она, пристально глядя на него. – Народ тут у нас такой хитрый… узнают!..
Ее блестящий, вызывающий взгляд смеялся и неотразимо манил к себе.
– Если бы я свободная была, – тихо прибавила она, не глядя на него. – После, может быть, как-нибудь поговорим… А теперь прощай!..
Время шло. Неторопливо убегал день за днем, и незаметно прошел целый месяц. Ермаков помаленьку весь погрузился в станичную жизнь с ее заботами, радостями и горем. Он приобрел значительную популярность среди своих станичников «по юридической части» – как мастер писать прошения и давать советы. Клиентов было очень много. Внешний вид стал у него совсем почти казацкий: волосы обстриг в кружок, фуражку надевал набекрень, носил короткий китель, широкие шаровары и высокие сапоги; в довершение всего – загорел, «как арап». Много стариков и молодых казаков стали ему большими приятелями и нередко даже твердили: «Желательно бы нам поглядеть вас в аполетах». К немалому своему удивлению и удовольствию, Ермаков чувствовал теперь себя в станице своим человеком и искренно радовался этому.
Как-то в будни он зашел от скуки в станичное правление. В канцелярии атамана дремал у денежного сундука часовой. Из комнаты писарей доносился тихий, ленивый говор.
– Она была родом из прусских полячек, – слышался голос, – хорошая девчонка была, беленькая, нежная, ласковая такая… Что ж ты думаешь? ведь я чуть на ней не женился!.. Люцией звали…
Ермаков по голосу узнал рассказчика, военного писаря Антона Курносова, и вошел в «писарскую» комнату. В ней находилось только двое: военный писарь Курносов и «гражданский» Артем Сыроватый, бывший когда-то товарищем Ермакова по гимназии. Ермаков поздоровался и присел к столу, взявши последний номер местной газеты.
– О чем вы рассказывали? – спросил он у Курносова, видя, что тот не решается продолжать прерванный разговор.
– Да про девчонку про одну, – ухмыляясь, ответил Курносов и, несколько смутившись, устремил вдруг внимательный взор на бумагу, лежавшую перед ним на столе.
Наступила пауза. Было слышно только, как мухи с однообразным жужжанием бились на окне.
– Что новенького у вас? – спросил Ермаков, прерывая молчание.
– Новенького? – переспросил Сыроватый. – Новенького ждем; пока все старое… Впрочем, есть: говорят, одной жалмерке (жалмерками называются казачки, мужья которых находятся в полках, в отлучке) ворота вымазали дегтем!
– Какой же?
– Нечаевой Наталье… Хорошая жалмерка!
Ермаков вдруг смутился, сам не зная отчего, и погрузился на некоторое время в газету.
– Деготь, конечно, материал дешевый, – продолжал Сыроватый, принимая вдруг рассудительный и серьезный тон, – лей, сколько влезет. Только поганый обычай у нас, считаю я: как побранились бабы между собой или заметили чего, сейчас ворота мазать…
– Да, народ ныне скандальный стал, – прибавил Курносов, отрываясь от своих списков, – ну, однако…
– Нет, в самом деле, – возразил Сыроватый, – разве Наталья роскошной жизни баба?
– А ты думаешь, она за все три года так и держится?
Сыроватый пристально посмотрел на своего приятеля сбоку и спросил недоверчиво:
– На кого же говорят?
– На кого – это вопрос особый… Спроси вон Василия Даниловича про братуху его усть-хопёрского – турка Пантелея.
– Неужели он? – понижая голос до шепота и широко раскрывая глаза и рот от удивления, спросил Сыроватый.
В предпоследнюю турецкую кампанию вернулся домой казак Ермаков Прокофий. Из Туретчины привел он жену – маленькую, закутанную в шаль женщину. Она прятала лицо, сторонилась родных Прокофия, и старик Ермаков вскоре отделил сына.
