Оружие, посланное Мироновым из Усть-Медведицы в крестьянскую слободу Чистяковку и перехваченное казаками хутора Каледина, явилось таким толчком: «Советская власть вооружает „хохлов“ против казаков!» – пронеслось по всем хуторам станицы; это переполнило чашу терпения и открыло глаза даже благожелательно смотревшим на советскую власть. Недовольство нарастало. Искра была брошена. Разгоралось пламя…
«Постановление съезда Советов Усть-Хопёрской станицы
1918 года, 25 апреля
1. Общее собрание граждан станицы и хуторов постановило: не подчиняться существующей советской власти и всеми мерами задерживать красногвардейцев.
2. Немедленно приступить к принудительной мобилизации населения станицы Усть-Хопёрской и прилежащих к ней хуторов (мужского пола) вышеозначенных поселений, способных носить оружие, от 17 по 50 лет включительно. Лицам духовного звания (священникам, дьяконам и псаломщикам) предоставляется право добровольной мобилизации.
3. Сейчас же мобилизовать подлежащие годы, выдать им нарезное оружие и патроны, находящиеся у населения; те лица, которые утаят оружие, подвергаются денежному штрафу в размере 500 рублей или 50 розгам.
4. Командный состав должен быть из офицеров, которым вменяется право распределять между собою все командные должности.
5. Лица, уклоняющиеся по неуважительным причинам идти с восставшим населением на защиту интересов, а также за отлучку и побег после объявления мобилизации, подвергаются наказанию вплоть до смертной казни.
6. Начальником гарнизона Усть-Хопёрской станицы и прилежащих к ней хуторов (кроме Большого и Усть-Клинового) назначается войсковой старшина Голубинцев».
«Воззвание к вольным хуторам и станицам Тихого Дона
Ударил час. Загудел позывный колокол, и Тихий Дон, защищая свою волю и благосостояние, поднялся как один человек против обманщиков, угнетателей, грабителей мирного населения.
Отцы и братья казаки, в тяжелое время, в грозный час жизни ушедшие на защиту ваших интересов, да не будут оставлены вами!
Ваш долг и ваша прямая обязанность накормить бойцов, сражающихся за ваши и народные интересы, охраняющих тяжелым трудом добытое вами добро.
Не пожалейте капли хлеба и провианта, дабы не отдать потом моря вашего добра, ибо придет хам, а он уже близок, и от цветущих хуторов и станиц останется один пепел.
Помните – спорить не время. Каждая минута дорога. Дружно все как один:
За Тихий Дон!
За казачью волю!
Начальник гарнизона станицы Усть-Хопёрской войсковой старшина Голубинцев».
Прошло три дня. По большей части я лежал на кровати и листал «Тихий Дон». Вопросов становилось все больше. Итак, получается, что Абрам Ермаков никогда не воевал на стороне красных. Под командованием войскового старшины Голубинцева, командира его родного 3-го Донского казачьего полка, он сражался с мироновскими частями. Тогда, наверное, и познакомился с Крюковым. Доброволец, донской писатель и секретарь Войскового круга Федор Дмитриевич Крюков именно в те дни, при осаде Михайловки, получил контузию. К лету 1918 года части Освободительных войск вольных хуторов под командованием Голубинцева влились в Донскую армию и непримиримо, до самого конца, воевали с большевизмом.
Вопрос первый. Зачем Абрам Ермаков, дедуля моей Лии, приписал себе «подвиги» своего вешенского брата-близнеца Харлампия, который служил как раз в 12-м Донском казачьем полку и мог, в отличие от Абрама, быть и под красными и под белыми – восставать и заблуждаться.
Вопрос второй. Что же случилось с настоящим Абрамом? Не он ли, как и Крюков, погиб от пули или тифа ранней весной 20-го года, в конце той самой 27-й главы 7-й части, всего за пару страниц до появления в романе Харлампия Ермакова?
Вопрос третий. Зачем Шолохов (а кто же еще?) пересадил Харлампия на коня погибшего брата? И главный вопрос – дикая мысль поразила меня – если Абрам Ермаков погиб в 1920-м, то кто же тогда является дедом Лии Ермаковой? Чудовищная догадка обожгла мозг, все становилось на свои места.
Близнецы!!!
Я схватился за книгу. Перелистал первый том. Вот страница 614: «Григорий надел мундир с погонами хорунжего, с густым завесом крестов и, когда погляделся в запотевшее зеркало, – почти не узнал себя: высокий, сухощавый, цыгановато-черный офицер глядел на него двойником».
Двойником! Но зачем… Зачем выжившему Харлампию, какому-никакому, но буденновцу, понадобилось выдавать себя за белого офицера – погибшего Абрама? И это в далекие, суровые 30-е годы.
Признаюсь, все это меня потрясло. Я снова погрузился в чтение. Кругом по страницам романа разбросаны сигналы того, что я на правильном пути. Вот единственное на все огромное повествование авторское выделение: «Дай мне на
Или перепалка между Деникиным и Красновым из-за письма германскому императору:
