— Но ничто не мешает Ледяному по-тихому разобраться с Его Светлостью, — весомо заявила девушка и ловко справилась с застёжкой украшения. После чего потянулась к раскрытому ларцу, в котором хранились сапфировые серёжки-грозди из того же комплекта.
Если честно, меня судьба Сольверов тоже тревожила. Не то чтобы я переживала за князя… Но к дочерям его (всем, кроме Фьярры) испытывала искреннюю симпатию. Надеюсь, Герхильду хватит ума и сострадания (впрочем, в последнем сомневаюсь) пощадить ни в чём не повинных алиан, нуждающихся в опеке отца.
Не прошло и часа, как я была готова к праздничному мероприятию, которое по традиции устраивалось в честь окончания затворничества ари. Будет пир, бесконечные тосты — за меня и ледяного диктатора — а также песни, пляски и шумные пожелания долго царствовать, жить не тужить и как можно скорее подарить империи кронпринца, а тому много-много братиков и сестричек. Щекотливая при сложившихся обстоятельствах тема.
Придётся полвечера торчать за пиршественным столом, улыбаться и делать вид, что всё у нас с Герхильдом расчудесно. А вторую половину сидеть рядом с тальденом на троне и смотреть, как водят хороводы придворные.
Тоже притворяясь. Что я счастлива. Что я Фьярра. Продолжать играть навязанную роль. Теперь навязываемую мне Скальде и советом старейшин.
Последние с утра пораньше заявились всей своей братией. Дружно распяли меня взглядами, после чего принялись методично вдалбливать, что должна держать язык за зубами.
— Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы по Адальфиве пошли слухи о возможности перемещении душ между мирами. Представьте, что тогда начнётся! — жестикулируя, словно дирижёр в оркестровой яме, озвучивал прописные истины мой горячо «любимый» старейшина Тригад. — Каждый второй, если не первый, маг пожелает попробовать, рискнуть, поставить на кон всё, лишь бы приподнять завесу мирозданья. Нам не нужны волнения и нелепые смерти.
— Согласна. Поэтому я и не собиралась ничего никому рассказывать.
— Но наш долг всё же предупредить вас, Ваша Лучезарность, — произнёс советник с таким видом, словно не поверил ни единому моему слову.
— Что ж, вы выполнили свой долг и теперь с чистой совестью можете возвращаться к делам государства. Не смею больше задерживать и отнимать у вас, господа, бесценное время, — попрощалась максимально вежливо, намекая, что магам не стоит задерживаться.
Перед тем как уйти, старейшины поклонились. Но поклонились с таким видом, словно этим действием оказывали мне величайшее одолжение, а изображать тут реверансы и книксены по-хорошему следовало фальшивой императрице. В идеале — в ногах у магов валяться, бить себя в грудь и слёзно заверять, как сильно раскаиваюсь.
Все как-то дружно позабыли, что режиссёром и постановщиком всего случившегося выступала морканта, а я была подневольной актрисой. Куклой на шарнирах, которую при помощи шантажа дёргали за ниточки.
От старейшин и узнала, что вечером состоится скромный сабантуйчик для придворных. Человек на сто — не больше. Меня настоятельно попросили выглядеть и вести себя надлежаще статусу Лучезарности, после чего наконец удалились с высоко поднятыми головами.
Остаток дня провела за общением с фрейлинами и подготовке к пиршеству. Ближе к вечеру «топ-модели» сменили наряды на более яркие, затканные экзотическими птицами и райскими цветами, богато расшитые серебром и жемчугом. Головные уборы, как и платья, тоже сверкали. Но ярче всего сияли глаза девушек. Для каждой это был первый бал при дворе императора. Первая возможность себя показать и на других посмотреть. Заценить благородных эрролов, не обременённых узами брака, и наметить для себя потенциальных кандидатов в избранники.
В сопровождении разряженной свиты я отправилась в Аметистовую залу, получившую такое название из-за старинных гобеленов, на которых были вытканы лавандовые поля под закатным небом, и витражей, в узорах которых преобладали сиреневые и фиолетовые оттенки.
Этот зал был меньше тронного, но ничуть не уступал ему в роскоши. Длинный стол расположился между двумя рядами колонн, подпиравших стрельчатые своды. Кованые люстры пламенели зажжёнными свечами, и над тяжёлыми канделябрами пугливо трепетали язычки пламени, выхватывая из вечернего полумрака многочисленные яства, дразнящие своими видом и запахами.
Моё появление придворные встречали стоя. В тишине, нарушаемой редким шёпотом. Я шла под аккомпанемент из стука собственных каблуков. Руки, сжимавшие ткань платья, дрожали и покрывались испариной. Весь вечер и добрую половину ночи провести бок о бок с Герхильдом и при этом оставаться пай-девочкой — испытание не для слабонервных. А у меня нервы в последние время как раз-таки очень… слабые. Как растянувшиеся струны гитары, на которых так любит играть Скальде.
