— Церковь увидишь, и счас снарядом по башке щелк.
— Да, церкви мы били, как бутылки.
— Впереди жизни бежали, так бежали — чоботы с ног сваливались.
Дробно чечетку рванул Ванька. Замахал старик рукавами, зашипел:
— Тишша… На грех старпом услышит, загрызет.
— Качали мы его. Какой-нибудь интеллигент из деревенской жизни.
Федотыч заспорил:
— Ну, нет. Он хотя и не горловой, а в службе строгость обожает. Дисциплинка у них на ять. Камсалисты, понятно, крупа крупой и в работах еще не совсем сручны, но и счас уж кой-кому из стариков пить дадут. Хванц… Ругаться им по декрету не полагается, это зря. Без ругани какой моряк? Слякоть одна, телята…
— А мы в замазке остаемся?
— Зашло наше за ваше…
Сидели Мишка с Ванькой на столе, и все в них и на них играло, плясало. Плясали, метались глаза. Дергались вертляво головы. Прыгали плечи. Скакали пальцы в бешеном галопе. Трепыхались руки, как вывихнутые. Убегали и скользили копыта. В судороге смеялись, радовались, едко сердились горячие губы, торопливо ползали юркие уши. Зудкая ловкость, узловатая хваткость, разбитые в нет ботинки, вихрастые лохмы, язык в жарком вьюхре…
Все в них и на них орало: Скорей, скорей, даешь!
Старик свое дугой выгибал:
— Как-то с весны ходили мы в море котлы пробовать. Ночь накрыла, буря ударила. Закачало, затрепало нас. Авралила молодежь. Ребячьи руки, а было чему подивиться. Клещи! Бегали по команде, ровно гайки по нарезу… Годик-другой, и морячки из них выйдут за первый сорт.
Беспокойно зашебутились дружки:
— Заткнись, за лычком тянешься.
— Крутись не крутись, в комиссары не выпрыгнешь.
Закостерился боцман:
— Растуды вашу, сюды вашу, чего хорохоритесь?
— А мы тебе жлобье, што ль?
— Нашел чудаков!
Ванька плеснул старику на лысину опивками кофейной гущи. Мишка заржал — и в сон, как в теплое тухлое озеро.
Из койки боцман вывалился рано и отправился в обычный утренний обход. Легким шагом топтал кубрик, жилую палубу. На все кидал зоркий хозяйский глаз. Проверил вахту, зевнул в утро, мелким крестом захомутал волосатый рот и пошел к портному Ефимке за утюгом.
Умывался Федотыч с душистым мылом, старательно утюжил суконные шкеры: к капитану, а по-советски сказать, к командиру собирался.
Ванька валялся на полу, поднял Ванька хриплую голову.
— Брось, Федочч, до дыр протрешь… Кха-кха! Достал бы ты лучше похмельки.
И Мишка из-под стола голос подал:
— Растурился бы капусты кислой аль рассолу… Истинный господь, кирпич в горло не лезет.
В двенадцать, с ударом последней склянки, втроем в капитанскую каюту: боцман — деревянный и строгий, Мишка с Ванькой — виноватые, опухшие, мятые, ровно какое чудище жевало-жевало да и выплюнуло их. Капитан с кистью. Перед капитаном лоскут размалеванного полотна: море, скалы, облака… Наклонит капитан голову набок, поглядит, мазнет слегка. На другой бок голову перевалит, глаз прищурит, еще мазнет. Шея у него, как труба дымогарная, ноги — тумбы, лапы — лопасти якорные, пальцы — узлы, спина кряж; хороший капитан, старинной выварки.
На боцмана по привычке утробно рыкнул:
— Ну?
Федотыч шагнул.
— Мы, Вихтор Дмитрич…
— Подожди. Видишь, я занят.
Мишка с Ванькой глазом подкинули капитана и ни полслова не сказали, а подумали одно: ежели топить, большой камень нужно… Вспомнился восемнадцатый годочек, когда в Севастополе офицеров топили…
В каюте по стенам вожди, модель корабля, гитара на шелковой черной ленте. К стене прилип затылком трюмный механик Черемисов: жидкие ножки подпрыгивали, сосал сигару, пожалованную самим, рыбий глаз на картину косил.
— Недурственно, знаете… Ей-богу, недурственно. Перелив тонов и гармонии красок, знаете, эдак удачно схвачены.
Капитан упятился на середину каюты, откинул могучий корпус и прищурился.
— Дорогой мой, а не кажется ли вам, что эти камни кричат?
Бесстрашный боцман попятился, а Черемисов закашлялся.
— Камни? Да, как будто, действительно, того…
— Чаек нет, — сказал Ванька, — а без чайки и море не в море… На озере и то утки, например.
Капитан грозно нахмурился, просветлел, раскатисто расхо-хо-хотался и хлопнул Ваньку по тощему брюху.
— Верно! Люблю здоровую критику! Очень верное замечание… Ты кто такой?
Федотыч:
— Мы, Вихтор Дмитрич…
Утакали, удакали, съэтажили дела по-хорошему. Из каюты капитановой вывалились в богатых чинах: Ванька — баталер, Мишка — кок.
По палубе комиссар. Дружки колесом на него.
— Даешь робу, товарищ комиссар!
— Рваны-драны, товарищ комиссар!
Ванька вывернул ногу в разбитом ботинке. Мишка под носом комиссара перетряхнул изодранную в клочья фуфайку.
— Полюбуйтесь, товарищ комиссар.
— А которы в тылу, сучий их рот…
Комиссар бочком-бочком да мимо.
— Доложите рапортом личному секретарю, он мне доложит.
— Какие такие рапорты, перевод бумаги…
— Дело чистое, товарищ комиссар, дыра на робе всю робу угробит, не залатаешь дыру, в дыру выпадешь…
