Братухи дорогу загородили, комиссару ни взад ни вперед Поморщился комиссар, шаря по карманам пенсне. Ни крику, ни моря он не любил, был прислан во флот по разверстке. Тонконогий комиссар, и шея гусиная, а грива густая — драки на две хватит.
— Извините, товарищи, аттестаты у вас имеются?
— Вот аттестаты, — засучил Мишка штанину, показывая зарубцевавшуюся рану, — белогвардейская работа…
А Ванька выхватил из глубоких карманов пучагу разноцветных мандатов, удостоверений, справок. Изъясняться на штатском языке, по понятию дружков, было верхом глупости, и, стараясь попасть в тон вежливого комиссара, Ванька заговорил языком какого-нибудь совслужа:
— Пожалуйста, читайте, товарищ комиссар, будьте конкретны… Ради бога, в конце концов, сделайте такое любезное одолжение… Извините, будьте добры.
Робу выцарапали.
Клеши с четверга в работу взяли. Уж их и отпаривали, и вытягивали, и утюжили, и подклеивали, и прессовали — чего-чего с ними не делали. Но к воскресенью клеши были безусловно готовы. Разоделись дружки на ять. Причесочки приспустили а-ля-шаля. Усики заманчивые подкрутили.
Заложили по маленькой.
— Давай развлеченья искать.
— Давай.
Гуляли по бульварчику по кудрявому, к девкам яро заедались:
— Эй, Машка, пятки-то сзади.
— Тетенька, ты не с баржи? А то на-ка вот, меня за якорь подержи.
Конфузились девки.
— Тьфу, кобели!
— Черти сопаты!
— Псы, пра, псы.
Ванька волчком под пеструю бабу — сзади вздернул юбку, плюнул.
Баба в крик:
— Имеешь ли право?
И так матюкнулась, Ваньку аж покачнуло. Мишка с Ванькой на скамейке от смеху ломились:
— Ха-ха-ха…
— Га-га-га-га-га-га-га-га-га-а…
Весело на бульварчике, тоже на кудрявом.
В ветре электрические лампы раскачивались. На эстраде песенки пели… Музыка пылила. Девочки стадами. Пенился бульварчик кружевом да смехом. Вечер насунул. Шлялись дружки туда и сюда, папироски жгли, на знакомую луну поглядывали.
— Агашенька…
— Цыпочка…
Не слышит Агашка-Гола-Голяшка, мимо топает. Шляпка на ней фасонная, юбочка клеш, пояском лаковым перетянута. Бежит, каблучками стучит, тузом вертит… Ох ты, стерва…
Догнали Агашку, под ручки взяли, в личико пухлое заглянули.
— Зазнаваться стала?
— Или денег много накопила, рыло в сторону воротишь?
— Ничего подобного, одна ваша фантазия…
Купили ей цветов: красных и синих, всяких. Цена им сто тыщ. Ванька швырнул в рыло торговцу десять лимонов и сдачи не требовал: пользуйся, собака, грызи орехи каленые.
Агашка гладила букет, ровно котенка.
— И зачем эти глупости, Иван Степаныч? Лучше б печеньев купили.
— Дура, нюхай, цвет лица лучше будет.
И Мишка поддюкнул:
— Цветы с дерева любви.
Агашка сияла красотой, но печальная была. Пудреный носик в цветки и плечом дернула:
— И чего музыка играть перестала?
Гуляли-гуляли, надоело. Как волки овцу, тащили Агашку под кусты, уговаривали:
— Брось ломаться, не расколешься, не из глины сляпана.
— И опять же мы тебя любим.
— Ах, Миша, зачем вы говорите небрежные слова?
— Пра, любим. А ты-то нас любишь ли?
— Любить люблю, а боюсь: двое вас.
Тащили.
— Двое не десятеро. Ты, Агашка, волокиту не разводи…
— Люблю-люблю, а никакого толку нет от твоей любви…
И Мишка подсказал:
— Это не любовь, а одна мотивировка…
На корабль возвращались поздно. Пьяная ночь вязко плелась нога за ногу. Окаянную луну тащила на загорбке в мешке облачном. Дружков шатало, мотало, подмывало. Ноги, как вывихнутые, вихлить-вихлить, раз на тротуар, да раз мимо. Травили собак. Рвали звонки у дверей. Повалили дощатый забор. Попробовали трамвай с рельс ссунуть: сила не взяла. Ввалились в аптеку.
— Будьте любезны, ради бога, мази от вшей.
Таращила аптека заспанные глаза.
— Вам на сколько?
— Мишка, на сколько нам?
— Штук на двести.
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-а-а!.
С ревом выкатились на улицу.
Мишка-Ванька, Ванька-Мишка разговорец плели. Ванька в Мишку, Мишка в Ваньку огрызками слов:
— Женюсь на Агашке… Только больно тощая, стерва, мослы одни.
— Валяй, нам не до горячего, только бы ноги корячила.
— Она торговать, я деньги считать.
— В случай чего и стукнуть ее можно, разы-раз и голову под крыло.
— Куды куски, куды милостинки…
— Службу побоку, шляпу на ухо, тросточку в зубы и джаджа-дживала… На башку духов пузырек, под горло собачью радость, лихача за бороду…
— Гуляй, малый…
Собачья радость — галстук. Агашка, у Агашки лавка галантерейная в порту.
В железном цвету, в сером грымыхе кораблюшко. В сытом лоске бока. Шеренгами железные груди кают. Углем дышали жадные рты люков. И так, и так заклепками устегано наглухо. Со света дочерна по палубе беготня, крикотня. С ночи до ночи гулковался кораблюха. В широком ветре железные жилы вантов, гиковых — гуууу-юуууу…
