Солнце горячими крыльями билось в мокрую палубу, щекотало грязные пятки, смехом кувыркалось солнце в надраенной до жару медной арматуре и поручнях.
Руки ребячьи, а хваткие, артельные. Глаза — паруса, налитые ветрами.
Глотка у Федотыча о-го-го:
— Давай-давай, живо, ребятишки!.. Бегай!. Брыкин, бего-о-ом!
Глядеть тошно, когда в самую горячку какой-нибудь раззява шагом идет и брюхо распустит, ровно на прогулке. Башку оторвать сукиному сыну, службы не любит.
— Бега-а-ай!
Такое у Федотыча занятие, никому из команды ни минуты покоя не дать, всем дело найти. Гонять и гонять с утра до ночи, чтоб из людского киселя настоящих моряков сделать, на то он и старший боцман. В проворных руках сигналистов плескались разноцветные флажки. В утробе кораблиной молодые моряки под присмотром инструкторов моторы перебирали, знакомились с деталями машин.
По капитанскому мостику бегал старший помощник: маленький, визгливый, цепкий. Брось в тысячную толпу, сразу узнаешь — военный. Выправка, посадка головы, корпус — орел. Привычка кричать с детства осталась, да и положение обязывало: какой же это к черту помощник, если кричать не умеет? Старпом сердит: вчера спуск флага вместо обычных шести отнял тридцать секунд. Позор, черт знает что, скоты! Старпом угнетен, старпом удручен, он любит точность и свой корабль, плохо спал, до завтрака не дотронулся — в чувствах расстройка. Перегнувшись с мостика, он кричал на полубак, в визге злость жег.
— Не плевать!. На борту не виснуть! Ходи веселей! Назаренко, два наряда!
На полубаке, на разостланном брезенте, чтоб палубу не вывозить, разметались сменившиеся с вахты кочегары. Солнце лизало их шкуры, пропыленные угольной пылью, ветер продувал легкие. Кочегары с мрачным весельем поглядывали на мостик и переговаривались вполголоса:
— Лай, лай, зарабатывай хлеб советский.
— Злой что-то нынче…
— Он добрым никогда и не был.
— Держись, палубные, загоняет.
— И чего, сука, орать любит?
— Дворянин, да к тому еще и юнкер, аль не видал анкету-то?
— Аа-а…
— Оно и похоже…
Шлюпки на рейде в голубом плеске: гребное ученье. В такт команде размеренно падали весла, откидывались гребцы.
— Весла!
— По разделеньям, не спеши!
— На во-ду! Раз, два!..
— Раз, два!..
— Навались!..
— Оба табань!..
— Суши весла!.
— Шабаш!.
— Запевай!.
Загребные заводят:
Море качелилось, песня качелилась, качелились блесткие крики чаек.
Зу-зу-зу-зу!. Зу-зу-зу-у!.
Сигнал на купанье. Команда по борту.
Федотыч бодрит левофланговых:
— Гляди, не робей. Воды не бояться, не огонь… Казенное брюхо береги… Снорови головой, руками вперед!
— Есть!
Боцман руку на отлет:
— См-и-ирна!
Шеренга замерла.
— Делай, раз!
Рубахи на палубу.
— Два!
На палубе штаны.
— Три!
Лятки за борт.
В пене, в брызгах сбитые загаром тела Горячие брызги глаз. Пеной, брызгами крики. На борту Федотыч махал руками, кричал, его никто не слушал.
— Го-го-го-го-го-го-го-го-о-о-о-о-о!..
В обеденном супе редкая дробь крупы и ребра селедочьи. На второе — по ложке пшена. Выручали ржаные сухари.
— А…! — коротко выругался оглушенный казарменной жизнью комсомолец Иванюк.
— Ладит, да не дудит, — отзывался какой-нибудь посмелее.
Никогда не наедающийся Закроев мрачно гудел ругательства.
— Закроев, ты же в комиссии по борьбе с руганью.
— А ну их…
Поговорят так-то, да и ладно.
В послеобеденный час отдыха или по вечерам набивались в красный уголок, потрошили газеты, библиотекаря и буржуазию всего мира.
На полуюте — кольца, гантели, русско-французская. Заливались балалайки. Ревел хоровой кружок.
Динь-ом… Динь-ом…
Зацветали корабли огнями. Спать полагалось семь часов и ни минуты больше. Ночью в кубриках и по палубе молодые моряки метались во сне, сонно бормотали:
— Эжектора. Трубопроводы. Клапаны. Магнитное поле… Контргайка… Товарищи градусы…
Ходовые, деловые Мишка с Ванькой, не шпана какая-нибудь. Широкой программы ребятки. Оторвыши разинские, верно. И отчаянность обожают, тоже верно.
Матрос… Слово одно чего стоит! Надо фасон держать.
Да и то сказать, бывало, отчаянность не ставилась в укор.
Все прикрывал наган и слово простое, как буханка хлеба.
Это в наше растаковское времячко телячья кротость в почете. В почете аршин, рубль да язык с локоть. Никогда, никогда не понять этого Мишке с Ванькой, не на тех дрожжах заквашены.
Бывало… Эх, говорено-говорено да и брошено!
Бывало, и в Мишке с Ванькой ревели ураганы. И через них хлестали взмыленные дни: не жизня — клюковка.
Леса роняли.
Реки огненные перемахывали.
Горы рвали.
Облака топтали.
Грома ломали.
Вот они какие, не подумать плохого.
